Послушай легенду: в горах, где небо прижимается щекой к холодным вершинам, есть ступеньки, которые идут вверх и исчезают в облаках. Сторожат их Белобог и Чернобог, единые сутью и разные видом, схожие внешне, но противоположные натурами. Они решают, достоин ли человек подняться по лестнице, стать горой среди людей. Белобог оценивает хорошие дела, Чернобог - ...
Ждёшь, что скажу: Чернобог занят плохими поступками? Вовсе нет. Он судит последствия любого шага человека.
И если боги придут к согласию, то кто-то достигнет славы. А кто-то полетит вниз...
Валька Воронцов, выпускник губернского художественного училища, стучал недавно притачанными подмётками сапог по мостовой. Первого заработка как раз хватило на то, чтобы вдохнуть вторую жизнь в рваную обувь. Зато заказчик, он же сосед-сапожник, оказался доволен васильками и маками, которыми Валька обсыпал грубо оштукатуренные стены полуподвальной комнаты. А внизу, у самых досок, положенных на каменный пол, Валька указал авторство стенной росписи: "Валь Ворон". Подмётки держались крепко, гордость за отлично выполненную работу делала Валентина выше на голову, и начало творческой жизни можно было считать положенным. Всё осложнял и опоганивал зверский голод.
Третьего дня Валька узнал о смерти старенького учителя по технике рисунка. Он не захватил его в стенах училища, зато познакомился с ним в больнице, где был прооперирован по поводу аппендицита. Ринулся на похороны, надеясь подкормиться на поминках. Но увы... Старика даже в церкви не отпели; батюшка провёл подобие службы прямо в зале морга, проводив в загробную жизнь десяток бездомных бедолаг; всех разом свезли на кладбище и зарыли в общей могиле. Инфлюэнца, ничего не поделаешь.
Валька заторопился домой. Может, его там дожидается новый заказ. Или двоюродный брат, с которым он снимал угол, смастрячил что-нибудь на ужин. Ему-то хорошо, ученик повара всегда сыт. Но после работы его обычно проверяли - у поваров есть помощники, любимчики, и все от лишнего куска не откажутся.
Так что чаще всего брату, нахлебавшемуся щей на службе, приходилось с сочувствием прислушиваться к громким руладам, которые издавал пустой живот Вальки.
Сильнее голода терзало чувство потери. Валька не виделся со стариком после больницы - выпускной курс, то-сё... Но его слова, которые слышал сквозь дурман и тошноту, когда отходил от хлороформа, до сих пор в ушах:
Послушай легенду: в горах, где небо прижимается щекой к холодным вершинам...
Год назад они поднимали Вальку с пропитанной потом постели, глушили дичайшую боль в боку, несли прочь от больницы - к горам, к чудесным ступеням, которые сторожат Белобог и Чернобог; к надежде на то, что до будущего, где Валька - гора средь людей, дотянуться точно так же легко, как до кончика своего носа.
У старика тряслись руки, он уже много лет не мог держать карандаш. Но словами изображал такое, во что верилось больше, чем в слова докторов или бубнёж батюшки, в приход которого была включена клиническая больница при университете.
Валька узнал о похоронах от слушателя подготовительных курсов Ефима, который собирался поступать на медицинский факультет, подрабатывал санитаром и жил в одном полуподвале с Воронцовыми. И вообще этот полуподвал напоминал пролетарско-разночинский Ковчег. Но иногда клетушки комнат наводили на мысли о тюрьме.
- Слышь, Валь, старик-то, который за тобой в прошлом году ходил, скончался, - сказал Ефим.
- Господи, помилуй... - перекрестился Валька и удостоился презрительного взгляда будущего врача. (Эскулапы, как известно, все сплошь безбожники, ибо душа при вскрытиях пока что не обнаружена) - Деда от старости колотило, а так-то он крепок был.
- Инфлюэнца людей так и косит, инкубационный период минимален. Больница забита, три аудитории под койки заняли. Старые да малые первыми мрут. Тёмен народ, о гигиене и дезинфекции не слыхал, - осуждающе и важно заговорил Ефим, неизвестно для кого и с какой целью. Разве что лишний раз полюбоваться своей учёностью.
Ефим год назад спас самого Вальку, который потерял сознание. Осмотрел беспамятного, поймал извозчика и отвёз в клинику. Врачи определили аппендицит и срочно прооперировали Вальку. А Селюгин, главный и лучший хирург, особо поблагодарил Ефима: если бы не его расторопность и знания, помер бы Валька. А ещё Сегюгин пообещал взять Ефима на свою кафедру после вступительных испытаний.
С тех пор Ефимка важничал, приставал с осмотрами к жителям полуподвала. Иногда пристально, по-жандармски, всматривался в соседей, пытаясь уличить их в скрытой хвори.
После разговора с Ефимом Валька чуть было не пустил слезу по старику-рисунщику: сказка о горах со ступеньками из красивой и живой перешла в ту же область, где находились воспоминания об умерших родных, рассказы из Нового и Ветхого заветов, церковные службы и всё прочее.
И вот - даже проводить старика не удалось. И поесть на поминках тоже.
В душевных и физических страданиях Валька добрался до дома, невысокого, длинного, чуть ли не на половину улицы, выкрашенного жёлто-зелёной краской, которая почему-то вызывала ассоциации с зубной болью. Спустился ко входу в полуподвал, толкнул тяжелейшую дверь. Взвыла строптивая пружина, иногда казавшаяся живой: в любую минуту, подчиняясь своему капризу, она могла рвануть дверь, хлопнуть ею по лбу или ободрать пальцы.
В кишкообразном коридоре боролись друг с другом все отвратительные запахи мира. Валька не стал зажимать нос: лучше побыстрей принюхаться.
В их с братом углу на столешнице, утверждённой на ящиках, стояла миска. От неё поднимался аромат крупы, разваренной на молоке. На молоке!
У голодного человека текут слюни, а у Вальки хлынули слёзы. Перед глазами заколыхалась душная темнота хлева, полоска света в прорези под крышей, пёстрый бок коровы. Послышалось треньканье белой животворной струйки о ведро... ласковые слова матушки, сказанные коровке-кормилице; помстился строгий её взгляд - ну, открывай дверь, помощник.
Валька опустился на лежанку, не смея взять чужую еду и обмирая от её запаха. Он чуть не продырявил глазами миску и не заметил худой фигуры, которая бесшумно возникла перед ним.
- Поешь, Валентин. Светишься ведь от голодухи, - прошелестели слова Ирины, жены сапожника.
Валька вздрогнул, поднял на неё глаза:
- Лучше бы Даньке сготовила...
Данькой все звали сапожникову дочку Данаю. Сосед имел склонность к искусствам: любил читать истории в календарях, слушал игру на балалайке и гармошке, приобретал на базаре картинки. Наверное, поэтому назвал единственную дочь именем греческой красавицы, матери героя.
Ирина всхлипнула:
- Ефим Даньку в больницу свёз.
- Даньку? В больницу? Он что, спятил - она ж здорова?! - вскинулся Валька.
- Заразилась где-то... - Ирина уже не смогла удержать слёзы. - Ефимка сказал, что гроза...
- Какая ещё гроза? - возмутился Валька. - Слушай больше Ефимку. Семён-то знает?
- Так он с Ефимом и дочкой поехал. Жду вот... А ты поешь, Ефимка сказал, что дочке дня два нельзя будет есть, только питьё кисленькое... - Ирина попятилась, продолжая объяснять: - Нельзя есть, когда лихоманка бьёт и болезнь грозой...
- Какая ещё гроза?! Молниеносное развитие! Тёмный народ, никаких познаний в физиологии! - рявкнул за её спиной Ефим, потеснил Ирину, прошёл к столу, цапнул миску и строго вопросил: - Чья посудина?
- Моя, - ответил Валька.
Ефим без ложки, через край, хлебнул, перевёл дух, блаженно помотал головой и присосался с концами к жидкой каше.
Ирина ушла к себе и о чём-то громко заспорила с вернувшимся мужем. Спор перерос в ссору. Иринины башмаки протопали по коридору, а Семён ввалился к соседям.
- Слышь, дохтур, моя-то в больницу собралась. Не понимает, что зараза набрасывается на людей, как коршун на цыплят. Мне сказали: езжайте домой и ждите исхода. В случае нужды вызовут.
Разрумянившийся сытый Ефим показал полную готовность бороться с темнотой населения и вышел за Семёном. Его зычный голос вызвал эхо в низких сводах коридора.
А в ушах Вальки громко и призывно прозвучало:
В горах, где небо прижимается щекой к холодным вершинам...
Он схватил перетянутую бечёвкой вязку бумаги, которую приказчики используют для кульков и свёртков. А чего добру пропадать? Для набросков и зарисовок годится. Вот сейчас, сию минуту эти вершины перед глазами... Нужно их перенести на листы, исковерканные изломами и помятые. И, когда он навестит Даньку в больнице, она ощутит прохладу, высоту и вольный ветер.
Образы, которые создавались карандашом на обёрточной бумаге, делали руку самостоятельной, посылая в мозг частые и сладостные сигналы. И он откликался на них ощущением влажной свежести, острых уколов мельчайших льдинок, обжигающе морозного прикосновения скал к щеке... Старикова, а потом и Валькина фантазия обретала плоть, цвет, запах.
Валька не сразу понял, что половина лица онемела от затрещины, а рядом с ним обрыдался пьяный Семён.
- Дядь Сёма, ты чего? - как маленький, протянул Валька, хотя не ощутил ни обиды, ни боли, до такой степени его поглотила работа над рисунком.
- А-а-а... Изгаляешься, художник чёртов! Глумишься! Так и убил бы стервеца! -- вызверился Семён и помахал рукой, показывая, как она чешется прикончить Вальку.
- За что, дядь Сёма? - уже осознав реальность, возопил Валька.
- Маки твои... васильки... - залился обиженными слезами Семён, только что трясшийся от ярости. - Обсыпались!
Валька вздохнул тяжко. Увы, судьба росписи по штукатурке была ему известна из курса истории живописи. А этот полуподвал... вентиляция нулевая, сырость от стирок и готовки, миазмы человеческой жизнедеятельности.
Он всё же поднялся и прошёл в комнату сапожника. И застыл.
У "тёплой" стены, где стояла детская кроватка, сияла сине-красная россыпь лепестков. Штукатурка была серой, некачественной, грубо и неправильно наложенной. Но целой! И без единого цветового пятна.
Валька подошёл к лепесткам, которые выглядели вполне себе живыми, не известковыми, нагнулся, поворошил россыпь, помял пальцами желтенькую ленточку - такими были перевязаны букетики маков и васильков. Взял горсть и подбросил вверх. Лепестки беззвучно осыпались на пол.
Подпись "Валь Ворон" неприятно взбудоражила жирными коричневыми линиями, словно вонзилась в мозг, обвиняя в обмане. Вот, мол, чем заканчиваются для других твои ожившие фантазии. Валька бросился в комнату за красками и кистями. Под угрозы и пьяные рыдания Семёна набросал ещё несколько букетиков.
Сапожник подошёл к стене, размазал пальцем одну из ленточек на маках. Сел у ног Вальки, вздохнул и вдруг от удивления повалился на бок: жёлтая ленточка размоталась, букетик распался, маки покорно улеглись на полу.
Семён растерянно уставился на них и сказал:
- Даная моя цветочки любит.
Потом поднял замутневшие от злобы глаза на Вальку:
- А ну, рисуй заново. Рисуй, пока руки не отвалятся. Может, эти цветы и Данькина судьба как-то связаны. Рисуй, я сказал!
И сжал пудовые кулачищи.
Валька размышлял в какой-то лихорадке, в которой не было места угрозам сапожника, а было настоящее благоговение человека перед чудом. Или загадкой без решения, как сказал бы о чуде Ефим или кто-нибудь из преподавателей училища.
Валька тронул твёрдокаменное плечо Семёна, тихо сказал:
- Дядя Семён, ты прав. Связаны, ой как связаны Данькина жизнь и эти маки с васильками. Только ведь рисовать их раз за разом бесполезно. Ты побудь пока здесь, а я быстро...
И бросился в свой угол.
К рисунку.
Его ждали горы, небо, облака.
А ещё поиски ступеней, суд Белобога и Чернобога над последствиями его поступков. Может, когда они что-то решат, получится что-нибудь изменить?
Вороном он взлетел в серое пространство, почувствовал, как ветер ломает крылья и глаза затягивает пелена. Но до вершин совсем немного, нужно потерпеть.
Сильный порыв кувыркнул его через голову, бросил прямо на приближавшийся каменный пятак.
Это и оказалась вершина.
- Кхм...грыхм... - раздалось над головой.
Валька не ощутил тела, словно его не было вовсе. Но свой голос услышал! Он, безработный выпускник училища, задал вопрос кому-то древнему и могучему:
- Кто здесь?
Из седых облаков грянуло:
- Грх-грх!.. А кого ты ожидал встретить на тропе, где сошлись Белобог и Чернобог? Грх-ха-ха!
Внизу послышалось эхо камнепада, а ветер так заметался, что перемешал облачную взвесь с прахом, в который миллионы лет назад превратились иные скалы.
Валька чуть сознание не потерял от неожиданной удачи: раз ему отвечает кто-то из богов, значит, и лестница имеется. Ведь если он воспринимает как реальность легенду, значит, осуществимо всё, о чём в ней говорилось?
А вот найдёт ли он ступени? Вальке было не до цветистых и фигуральных размышлений, но эти ступеньки на самом деле могли вести и вниз, и вверх. К мраку и свету, худу и добру. К бесславию и бессмертию. Или даже к гибели или жизни.
Сначала нужно найти лестницу, которая даст ему возможность быть горой среди людей. Ну-ка, ну-ка, где она?
Да вот же каменные блоки, нависающие друг над другом! А теперь судите - бела или черна была его сиротская жизнь. Грешки и прегрешения, конечно, найдутся. Но ведь он сирота, самостоятельно и честно пробивающий себе дорогу в жизни!
Вот была бы ступенька чуть ниже...
Сапог задел что-то. Валька глянул вниз и обрадовался: вот здорово-то, можно сперва приподняться на этом длинном камне, а потом поставить ногу на ступеньку!
А камень так похож на их пролетарско-разночинский ковчег. Ба, да это и есть уменьшенная модель дома, в котором он живёт.
Валька опустил подошву отремонтированного сапога на крышу с крохотными слуховыми окнами. Внутри почти игрушечного здания есть комната с осыпавшимися со стены маками и васильками.
Камень хрупнул, но выдержал Валькин вес. А теперь...
Валька вдруг замер. Лестница к величию найдена. Но он по ней не пойдёт. Без надобности слава. Ему нужно знать, как сделать так, чтобы не осыпались нарисованные цветы у кроватки Даньки. Чтобы она жила, стала Данаей, матерью героя.
- Грх-ха-ха! - С обеих сторон вдарило по ушам. - Грх-ха-ха!
Смех богов над Валькой, который так глупо распорядился удачей, разменял дарованное чудо на обыденность, оказался ужасным. Этот хохот и был решением бессмертных. И не существовало возможности укрыться от него на лысой скале. Валька ринулся прочь, только бы не слышать беспощадных раскатов.
Он очнулся на полу. Рисунка на обёрточной бумаге словно бы и не было.
Валька прошёл к соседям, где храпел Семён, зачистил один из слоёв штукатурки, стал тщательно выводить букетик васильков. Без пляски воображения, без неистовых дум, без бури чувств - потому, что должен. Потому что его работа очень важна.
Цветы получились что надо - лучше живых.
А вскоре Ирина внесла дочь Данаю. Девочка была очень слаба, но жива. Она беспрерывно просилась домой, и врачи отпустили: болезнь отступила так же быстро, как и набросилась.
Данька прослезилась, глядя на единственный букетик над кроватью, напилась морсу и заснула.
А Ефим не пришёл ни на следующий день, ни через три дня. Его унесла инфлюэнца, молниеносная форма.
Валька Воронцов больше не вспоминал о том, что случилось с ним на ступенях, которые охраняли Белобог и Чернобог. Но, работая, часто думал и о старике, и о цене подъёма по лестнице, которая, по сути, есть человеческая жизнь.

Красиво. Но назидательно, но красиво, но...
Весьма качественный оттенок притчевости, иногда - слишком в лоб, как с домом вместо ступеньки. С другой стороны - для притчи это нормально.
А Ефиму - поделом, неча чужую кашу хомячить.

Грустно, тревожно и красиво. Глянула одним глазком, но оказалось невозможно бросить читать. То ли сказка, то ли магия. Понравилось. И за то, что Данаю удалось спасти, отдельное спасибо автору А то уж больно переживательно было )

Ну, без сомнения, литературно... невычитанно местами, ошибки, но у кого их нет? Непонятно откуда у ГГ знания о всяких Белогогах-Чернобогах... Для такой инфлюенции флуктуации нужна какая-то история, предварение, флешбэк на худой конец... Похоже на стилистику рубежа 19-20 веков.. архаично написано, но это всё лучше безликих трроллей с эльфами...

это что значит? мова?

после редактирования можно и в сборник... автору удачи...

Ушакова читайте на ночь:

По смыслу я так и понял.... но все же - мова имхо, чисто по ощущениям, не по науке......

Вообще-то оно явно областное, но, как я понимаю, больше северное. В нашем семействе употребляется

Хороший такой рассказ. Сожрал кашу - испил жизни чашу. Чем-то напомнило "Дети подземелья" Короленко. Настроением, антуражем что ли... А вот что касается осыпавшегося со стены рисунка... Эта идея принадлежит моему хорошему знакомому из Израиля. И рассказ у него есть соответствующий. Там художник жар-птицу рисовал на стене. Вот как-то так.
Удачи на конкурсе.

Рассказ про птицу смутно помню - как-то в одном конкурсе пересеклись. Не думаю, что он столь известен, чтобы в данной ситуации на него ссылаться.
Что касается авторства идеи - увы, авторство есть лишь у рассказа, с этим не имеющего вообще ничего общего, кроме картинных метаморфоз. А метаморфозы эти - широко известный литературный приём. Вот как-то так.

Не понравилось и не не понравилось. Вроде и ровно писано и не сухо. А фальшиво как то. Больной ребёнок, спасение, чудо, сила искусства. Или автор "вдохновлялся" Последним листом ОГенри? В любом случае - нет. Четвёрку поставлю.

Понравилось, трогательно.

Из недостатков: в начале слишком долго и путано про этот аппендицит, то вперёд то назад во времени, уже вроде бы про другое началось, а потом опять, и к чему там это аппендицит столько раз, я так и не поняла.

В конце очень не понравилось, и даже испортило впечатление пояснение: "которая, по сути, есть человеческая жизнь." Спасибо, капитан очевидность! Такое окончание подходит интернетной притче, не литературному произведению.
Но рассказ, я считаю, удался благодаря образу Валя - такого не от мира сего, хорошего человека трудно описать правдоподобно, но когда получается, действует безотказно.

Гы... Задумалась о "лестнице". Самый лучший подъём по ней: проткнуть любопытным носом холст с нарисованным очагом, найти ключик к двери и открыть её.

Вроде бы текст – стилизация под 19 или начало 20 века, но даже в диалогах иногда проскакивают современные слова, что портит восприятие.
В целом рассказ неплох, написан хорошо и увлекает. Последние слова какие-то пафосные.

О! Ты была на Азимуте?!

Нет, он где-то на СИ светился.

Отличный рассказ! Главный герой мне очень понравился, люблю таких, которые не кушамши, об искусстве думают.

Из минусов - бросающаяся в глаза притчевость, резкий переход от реализма к совсем уж фантазийной сказке. Мне больше нравится, когда сказка вплывает в сюжет потихоньку, ненавязчиво, так что непонятно, фантазия это или реальность.

Впрочем, возможно, Валь и не летал никуда, а упал в голодный обморок и провалялся несколько дней, мучимый инфлюэнцей. А, очнувшись, обнаружил, что Даная выздоровела.

Вот тут я зависла. Вроде как и рассказ ничего, только я бы убрала весь кусок " Белобог и Чернобога" , перенесла его в середину, где автор все равно его упоминает. Так компакто.
Ефим мне напоминает, Тургеневского Базарова. "Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет». знаете, ассоциация .

Расшифровка
Вот тут я зависла. Вроде как и рассказ ничего, только я бы убрала весь кусок " Белобог и Чернобога" , перенесла его в середину, где автор все равно его упоминает. Так компакто.
Ефим мне напоминает, Тургеневского Базарова. "Ну, будет он жить в белой избе, а из меня лопух расти будет». знаете, ассоциация .

Хороший рассказ, и написан хорошо, немного заумно и депрессивно, но все равно хорошо. Единственное, что в конце резануло глаз, смерть Ефима.
Тема, можно сказать, раскрыта - выбирал Валька, было дело.

День-Ночь, Тьма-Свет, Бог-Человек... Нет одного без другого! Мак - снотворное... Василёк - при болезни глаз... Художники тоже люди! Вот только Боги - это мы сами...
Автору - с благодарностью

Хороший рассказ. Хорошая история. Хороший герой.
Хоть кто-то несёт в этот мир добро.

Если честно, при первом чтении была надежда, что будет что-то типа детективного расследования, от чего заболела Даная, типа исследований росписи по мокрой штукатурке в комнате, где спала девочка, что художнику откроется то, что медик не заметит, потому что видит лишь "Инфлюэнца. Молниеносное развитие". И почему роспись не держится на стене. Ан нет, Автор ударился в мистику, что меня разочаровало. И выздоровление Данаи выглядит волшебным, и смерть Ефима как наказание за неверие. Морали как-то избыточно для меня в данном рассказе. И щипки за эмоцию жалости - болеет ребенок - ребенок выздоравливает, медик умирает.

Логические нестыковки, опять же, присутствуют.






Откуда Валентину знать, что этот старик - учитель технике рисунка, если на момент знакомства (старик с трясущимися руками рассказывает прооперированному Вальке разные причти про Чернобога и Белобога, Явь и Навь) он уже не мог преподавать? Да и вообще какая разница, кто этот старик?
А вот Ефим с точки зрения противостояния Яви и Нави, точно на белом свете


Но... Ефим съедает приготовленное для Данаи, которое предназначено Ваентину, может, именно так он и цепляет заразу?


Не ЕГО. Сапожниковой дочки. Которое сердобольная Ирина отдает художнику. Сказать бы честно.


Ну, ну, ну, ну же! В строительном институте бывают лекции, на которых рассказывают об успешных расследованиях действия вредных стройматериалов или не соблюдения технологии на человеческие организмы. Штукатурка в полуподвале не церковный купол, там к фрескам подход несколько ... не изучен. Почему цветы у детской кроватки осыпались?


Йолки, я тоже.


А вот мне так не показалось. И не понятно, что изменилось после этого отказа от величия (да на фига оно вообще нужно), что боги выбор что ли ставили - величие Вальки против выздоровления девочки?


Вот и подумалось мне, а его-то за что?

Не знаю, может, Автором задумано, чтоб именно к Ефиму читатель проникся сочувствием, но почему тогда такое название?

Рассказ чем-то цепляет, но только концовка разочаровывает.

Что же у них у всех аппендициты то? И всех их надо «оперировать по поводу» егойного.
Не знаю, не могу определиться с оценкой. Все время, хотелось сказать : Автор, ты это, меня не путай...
Ощущение полной каши.

Написано хорошо, но мимо читателя, как мне кажется.
Взрослым такие истории уже не по возрасту, а чтоб детям подходили, нужно для детей и писать.
У Софьи Прокофьевой что-то такое было для детей про грустный город нарисованный.

Атмосферно, стильно, мистично.
Короленко, Горький, Грин.
Наличие моралите не считаю минусом.

Положительно оцениваю. Есть стержень у рассказа: и тематический, и вполне оригинальная реализация.
Правда, в сильных сторонах скрывается слабость. Вроде попытка стилизации, но сбоит стиль.
Реализация не очень чистая (в частности, разбаланс композиции - начало растянуто, финал немного скомкан).
В одном месте рояль так нехило промелькнул, как мне показалось. Потоньшее бы...


В целом Белобог все-таки рулит, а недочеты спишем на Чернобога.

Красиво. Может, некоторые предложения излишне витиеваты (вот, например, про дверную пружины). И кажется ещё, что красоте принесена в жертву сюжетная линия. Немного провисает, вязнет ход истории в образности, желании автора сделать воздушно и эмоционально. Хотя герои и замысел всё равно понятны.

Наверное хорошо. В духе старой классики. Но мне бы чего пожелезистей, ну там гайки роботам пооткручивать...

Гул будильника. Рассвет. Шипение масла. Белый творог почернел с одной стороны, пока я отдавала должное тому, что уже с первого абзаца автор решил погрузить меня в корень темы. Переворачиваю сырники. Добро и зло продержатся до конца повествования или автор подведёт меня к мысли что всё условно?
Вспомнила биографию Шартра и отложила чтение на пол дня.
Хм... Это даже не "добро и зло"... Условности мира с самого начала...
Выпускник и первая зарплата? Жесть условия? Студентом не зарабатывал? Не плохо, значит, жил. Подметки? Всё равно раньше бы начал работать, если бы туго было. Вот и подтверждение, что тот, кому деньги нужны, работать будет раньше окончания учебы

Сохранила семь цитат.
Не попасть бы под машину. Все так живут. На ходу читают, правят. Будет ли дождь?
Не

Мне повезло. Пекарня. Машины. Мужчина в крепком парфюме. Женщина в цветочных нотах. Нельзя отвлекаться.Сроки. Не критик я и тем более не ваша целевая аудитория.
Машина бибикнула не мне. Пока шла к вокзалу, добралась до конца.
Ещё две цитаты.
Читала, честно, на ходу. Отвлекалась на перекрестках, огибала пешеходов. Два раза мне сказали "здравствуйте". Мой район. Ничего удивительного. Для чего это автору знать?
Чтобы смог решить, стоит ли прислушиваться к моему замечанию: Немного замирала в тех местах, где использованы устаревшие слова (так ли эта лексическая группа называется?).
Понимаю, для чего они в тексте, но они словно другими чернилами написаны были. Или общее впечатление недостаточной старины, или просто показалось, что текст был сначала целиком написан, а потом в нем часть слов заменили. Может, править кому давал.
Просто ощущение.
В общем читать было легко. Не каждый текст пропустишь через ноги. С этим не остановилась, не запнулась.

Только у Вали, хотя про него, и правда, многовато и путано в начале. У остальных - грипп. Эпидемия.


За кашу, съеденную без разрешения. Объел паренька, гад. Я порадовалась, что он умер.

Прозрение Валя Ворона

Замечательный рассказ. Есть в нём потенциал. Лично я рассказ прочёл залпом. Если и были какие недостатки, то я постарался не заметить. Уж больно хорошо. Особенно, собственно, финал. Почему-то посчитал, что никто не умер. И лишь по прочтении других комментаторов понял, что обмишулился. Ефим-то оказывается помер. Спишем это на то, что мне не хотелось видеть отрицательного в рассказе. Ну и поделом ему. Скажем, что Белобог его наказал. За все его дела и прегрешения. Главное, что финал - светлый, девочку спасли, а сам Валёк обрёл собственную уверенность в собственных силах. Как-то так. Но рассказ действительно, повторюсь, замечательный.
Кстати, была бы моя воля, то скорее всего поставил бы рассказу полновесную десятку. Но я буду думать над этим.

Неплохо. Герой, конечно, нечеловечески идеален - не страшен ему голод, не нужна слава, всё с себя отдаст ради ближнего своего. несмотря на грязь и вонь, он верит в высшую волю и предназначение. Да, это именно в духе старой школы, когда от героя не требовалось сопоставления с реальным, но нужен был крепкий моральный стержень. Что сильно не понравилось - это назойливо повторённое звукоподражание - это вот "гхрр, агррххх" и прочие.

Так и не поняла, как связанны болезнь девочки и слава Ворона как художника. По мне, не совместимые вещи. Кроме того, почему у девочки было немного времени, чтобы её успели отвезти в больницу, а у Ефима нет? Почему он плохой, если помогает? Ведь он тоже приложил усилия к спасению девочки. Пожалуй, более значимые (не госпитализируй её вовремя - померла бы).
Иллюстрации будут позже.

Потому что вероломно сожрал кашу, зная, что она не ему(ГГ крикнул), а в ней, видимо, оказались молниеносные девочкины бациллы, или, как одна моя знакомая говорила, бабциллы.

Великолепно, просто великолепно. Значит, Ефим спас как минимум две человеческие жизни - ГГ и девочки, но помер в наказание за то, что сожрал кашу. Минус врач, который мог бы спасти еще десяток, а то сотню человек. Но зато каша отомщена.
С моей точки зрения, педалирование темы Чернобога и Белобога здесь несколько натужно и искусственно, словно привязка к теме. Без них - или легким упоминанием, мазком, - имхо, было бы гораздо лучше.

Очень приятный рассказ. И персонажи выпуклые, и история классная. Посыл хороший, тема есть. Вот только концовку не надо было так "в лоб"… Мне лично резануло.

Это было увлекательно. Это пример хорошей прозы. Классно.

Спасибо за отзывы и лояльные оценочки, дорогие коллеги! (Думала, запинают нафиг) Всех обожаю, со всеми согласна! Скорее бы новый конкурс, новые встречи!

тут писали по поводу «по поводу аппендицита» - я забыла сказать, что это очень даже правильно было сформулировано, в эдаком стиле Зощенко, очень в духе того времени.