Говорят, что будет сердце из нейлона,
Говорят, что двести лет стучать ему,
Может это, по науке, и резонно,
А по-нашему, ребята ни к чему.
«Нейлоновое сердце»
муз. Я. Френкель
сл. И. Шаферан
Говорят, что двести лет стучать ему,
Может это, по науке, и резонно,
А по-нашему, ребята ни к чему.
«Нейлоновое сердце»
муз. Я. Френкель
сл. И. Шаферан
В хороший, жаркий летний день на городском кладбище можно увидеть мотыльков – белых, легких, перелетающих с могилы на могилу. Мне иногда кажется, что это души умерших: мотыльки, сплетаясь в странном танце, как бы общаются между собой. Хотя, может быть, это всего лишь самые обычные кладбищенские мотыльки.
Я иногда прихожу на это кладбище и всегда посещаю одну и ту же могилу – ту, в которой лежит Мальчик с нейлоновым сердцем. Никто уже не помнит, как его звали, нет даже имени на памятнике – просто гладкая серая плита, ни даты рождения, ни даты смерти. Но я знаю, что здесь лежит именно он. Я прихожу на эту могилу, сажусь на низенькую скамеечку и вспоминаю всё, что было с этим связано и чему я стал невольным свидетелем. Столько лет уже прошло – а помню, будто это случилось только вчера. Возможно, вам будет интересен мой рассказ. Вот он.
Мальчик родился в очень богатой и известной семье: отец – сенатор, мать – популярная актриса, ведущая на телевидении передачу о театре. Но их единственный сын, Марк, оказался больным, его сердце не могло работать, как надо. Врачи говорили, что это неизлечимая аномалия и малыш, скорее всего, умрет через год-полтора после рождения… Но они ошиблись – благодаря деньгам и дорогим лекарствам он дожил до трех лет. Затем стало ясно, что дальше тянуть нельзя, нужно делать срочную пересадку сердца.
Но откуда взять его для трехлетнего пациента? Ясно, что только у такого же маленького донора. Однако найти подходящий вариант никак не удавалось – дети, к счастью, рождались у нас здоровыми и не умирали в малолетнем возрасте (допустим, от отека мозга). И не гибли (тоже к счастью) в разных авариях и катастрофах. Так что Марк был, по сути, обречен. И ничего с этим поделать, увы, было нельзя: нет сердца – нет жизни.
И тогда один умный человек, работавший, как и я, в Кардиологическом центре, предложил: давайте вместо обычного сердца поставим ему искусственное, сделанное из нейлона, и с атомным «моторчиком» внутри, чтобы тот исправно качал кровь много-много лет. Одного такого заряда хватит ему до конца жизни... «Нейлоновое сердце будет биться вечно, - сказал врач, - и ребенок сможет жить такой же полной, насыщенной жизнью, как и другие дети. И даже лучше – у него никогда не будет ни инфаркта, ни аритмии, ни других сердечных болезней».
Это было совершенно новое изобретение, его еще не опробовали даже на опытных животных, хотя бы на тех же мышах и крысах, по сути, у нас имелся лишь его прототип. По виду нейлоновое сердце было совершенно такое же, как и настоящее, но внутри стоял особый прибор (по сути, как двухкамерный насос), приводимый в действие простым механизмом, получающим энергию от атомной батарейки.
Важнейшей особенностью сердца было то, что его материал, особый нейлон, мог растягиваться, то есть сердце как бы само постепенно «росло» вместе с ростом организма, увеличиваясь в объеме, поэтому не требовалось менять его на новое каждые три-четыре года. Да, это был экспериментальный образец, как и сама предполагаемая операция, никто прежде не делал ничего подобного, врачи не знали и не могли знать, как все пройдет, приживется ли искусственное сердце, не возникнет ли отторжение, но другого варианта не имелось. Надо либо идти на риск (причем гарантии никто не давал и дать не мог), либо просто ждать смерти Марка.
Родители подумали и согласились на эту дорогостоящую и очень рискованную операцию: они не могли смотреть, как умирает их малыш (других детей в семье не было – врачи запретили матери рожать). И Марка привезли в наш Кардиологический центр. Я лично присутствовал на операции – в качестве второго ассистента кардиохирурга, и все видел. Это был поистине выдающийся, небывалый эксперимент, но он прошел успешно – больное сердце аккуратно вынули и заменили на нейлоновое, а затем поставили атомную «таблетку» и включили «насос». И сердце заработало – стало исправно качать кровь. Если бы я лично этого не видел, то сказал бы, что это - просто чудо.
Разумеется, операция стала сенсацией, мы, врачи, получили свою порцию славы и известности, а о Марке узнали все кардиохирурги в мире. Потом ее пытались (и не раз!) повторить в других странах, но, насколько мне известно, все попытки закончились трагически – пациенты умирали через день-два: организм не принимал нейлоновое сердце, отторгал его.
Постепенно интересе к этому эксперименту угас – было решено, что он не имеет перспективы. И хирурги вернулись к обычной, донорской практике. А Марк между там жил. И, как ни странно, совершенно не чувствовал никакого дискомфорта из-за своего искусственного сердца, рос, как все дети. Несколько раз в год он проходил обследование в нашем Центре, я лично его осматривал – это поручили мне. Все было нормально – я видел перед собой веселого, здорового мальчика, который растет и успешно развивается. В положенный срок Марк пошел в школу, стал переходить из класса в класс, даже сделался одним из лучших учеников. Его родители были безмерно счастливы и регулярно жертвовали нашему Центру солидные суммы. В общем, все было хорошо.
До тех пор, пока Марку не исполнилось тринадцать. У него началась обычная в таком возрасте перестройка организма – превращался из мальчика в подростка, чтобы затем стать юношей. И это вызывало у родителей некое беспокойство: как новый гормональный фон отразиться на его здоровье, в частности, на сердце? Я дополнительно обследовал Марка и заверил, что с сердцем никаких проблем нет, работает, как часы (вернее, как насос). Но вот что касается другого аспекта взросления…
Меня крайне неприятно удивили холодность и отстраненность Марка. Раньше он был довольно общительным ребенком, любил поболтать, охотно отвечал на вопросы, а теперь замкнулся. И смотрел на меня так… Будто я не хорошо и давно знакомый ему доктор, почти друг семьи, а совершенно посторонний, чужой человек, от которого – ни пользы, ни выгоды, одно только неприятное беспокойство.
Марк изменился в эмоциональном плане, по сути, стал совсем другим человеком. Ну, если сравнивать с бабочкой, он из первой стадии развития, гусеницы, резко перешел в следующую – куколку: соорудил себе, образно говоря, кокон и упорно сидел в нем. Нам оставалось только ждать, что из этого кокона вылетит.
То, что получилось, нам всем не понравилось: вместо милого, доброго мальчика, на очередном прием пришел отстраненной, холодный эгоист, думающий только о себе. Его не интересовали другие люди, даже родители, в центре Вселенной был он сам – единственный и неповторимый Мальчик с нейлоновым сердцем. Марк никого не любил – даже пап с мамой, они стали для него теми, кто дает ему деньги и удовлетворяет его желания.
Почему так произошло, откуда это взялось? Не знаю. Но это не было похоже на тот обыкновенный подростковый бунт, через который проходят почти все тинейджеры. Да, противопоставлять себя взрослым в этом возрасте – это нормально, даже ожидаемо: подросток ищет себя, свое место в мире и по-своему борется за него. Но быть таким абсолютно холодным даже по отношению к сверстникам… Это странно.
Обычно бывает наоборот: тинейджеры сбиваются в кампании (не всегда хорошие) и ищут поддержку среди своих, таких же, как они. И мнение друга или подруги для них во сто крат важнее, чем слова всех взрослых в мире. Но тут было совершенно другое: для Марка существовал лишь он один, а все прочие – фон или досадная помеха в жизни.
Марк постепенно отдалялся от всех и одновременно делался всё холоднее к своим родным. Он почти совсем перестал с ними общаться, молчал, когда они его спрашивали, запирался в своей комнате и иногда сутками не покидал ее. Родители, разумеется, обратились за помощью к психотерапевтам (сначала – к одному, потом – второму), но и они не смогли ничего сделать: не удавалось пробиться через ту защиту, которую Марк выстроил вокруг себя. Папа и мама пытались вернуть его любовь и внимание – делали дорогие подарки, но сын воспринимал это лишь как должное и по-прежнему был равнодушен и отстранен.
Марк запустил учебу, а потом и вовсе отказался посещать школу: сказал, что учителя – несносные болваны, которые его не понимают: они его безмерно раздражают, даже злят, и он не хочет тратить на них время. Его пытались заставить (ты должен, это твоя обязанность!), но тогда Марк стал попросту уходить из дома и целый день болтаться не пойми где. Родители начали запирать Марка дома – боялись, что с ним может что-то случиться (он любил посещать не самые благополучные районы), из-за чего в семье начались скандалы, и это еще больше осложнило ситуацию. Марк уже откровенно ненавидел своих «тюремщиков»... Он сам мне в этом признался во время одного из посещений – наверное, хотел по старой памяти поделиться своей бедой. А когда я попытался, как мог, вразумить его (родители думают о тебе, Марк, о твоем благополучии), он зло зыркнул на меня и вышел, не попрощавшись. Марк пытался еще несколько раз сбежать из дома, но его ловили и возвращали обратно…
Затем в их семье произошла трагедия, погиб отец: его нашли в постели зарезанным. Родители Марка давно спали отдельно, в соседних спальнях, и вот однажды утром отец не спустился, как обычно, к завтраку. Послали наверх служанку, и та все обнаружила…
Приехала полиция, началось следствие. Сначала думали, что это грабитель: залез в богатый дом через открытое окно (было жако), думал поживиться, но попал в спальню к главе семьи, тот проснулся, началась драка, в ходе которой и произошло убийство. Однако следователи быстро установили, что внутрь дома никто не проникал, никакой драки не было: отца Марка просто хладнокровно убили во сне – одним точным ударом в сердце. Обычным разделочным ножом для мяса, взятым на кухне.
Следствие зашло в тупик – не было ни малейшей ниточки, ведущей к преступнику. Дома находились только члены семьи, но ни Марка, ни его мать, разумеется, ни в чем не заподозрили – у них не было мотива для преступления. Как не было и улик (на ноже все отпечатки оказались тщательно стерты). Марк остался с одной матерью: он окончательно забросил школу и общался, по сути, только с одним человеком: некой Энни, своей ровесницей, с которой познакомился во время очередного побега. Вот с ней он разговаривал и даже приглашал ее в дом. Они подолгу сидели в его комнате, часто – до утра, и чем там занимались – неизвестно: двери он плотно запирал, никого не пускал, даже мать. И не отвечал на вопросы.
Матери это очень не нравилось: она видела, что Энни из крайне неблагополучного района, что она не ровня Марку, что оказывает на него не самое лучшее влияние. И пользуется этой дружбой (назовем это так) в корыстных целях - просто тянет с богатенького мальчика деньги. В конце концов, мать выставила Энни вон. Марк снова пропал на несколько дней, но потом все же вернулся…
А через неделю после этого маму Марка нашли в саду – тоже зарезанной. Она поливала цветы, и кто-то, подкравшись сзади, воткнул ей под левую лопатку нож. Попал точно в сердце. Как и в прошлый раз, никого чужого в доме не было, и никаких улик снова не нашли: ни отпечатков пальцев, ни следов обуви, ни случайных свидетелей. Но на сей раз полиция уже серьезно взялась за Марка: его несколько раз подолгу допрашивали, но ничего доказать опять не смогли. Это было уже второе нераскрытое убийство в семье… Марк остался один – полным хозяином большого дома и немалого состояния. Энни перебралась к нему жить, и вначале все думали, что личная жизнь Марка устроилась (пусть хоть такая, но все-таки – подруга), однако через некоторое время Энни бросила его. Сказала, что ей с ним стало невыносимо скучно и что она терпела Марка только ради денег, а так, если разобраться, то он настоящий моральный урод, не способный ни чувствовать, ни любить.
Вскоре после этого Энни нашли мертвой – снова удар ножом в сердце. Теперь уже Марка взяли, что называется, в оборот, начали прессовать по полной. И через некоторое время он признался в убийствах – во всех трех. Сначала он зарезал отца – тот не давал ему жить, как хочется, потом – мать (по той же причине), а Энни убил потому, что та посмела его бросить. Его, уникального Мальчика с нейлоновым сердцем, единственного в своем роде, первого и последнего такого человека на Земле!
Состоялся суд: процесс был громкий, о нем долго говорили и писали. Приговор был суров, но справедлив: смертная казнь (Марк был уже совершеннолетним). А что вы хотите? Три хладнокровных убийства первой степени без смягчающих обстоятельств. Защита, само собой, подала апелляцию, дело тянулось еще пять лет, затем было второе разбирательство, потом - третье… Я не следи за этим делом, просто знал о нем – как и все в нашем городе. Марка, в конце концов, поместили в блок для смертников, а потом, когда все апелляции были отклонены, казнили.
Из уважения к семье (была очень известной у нас) его похоронили не в общей могиле для преступников, а на городском кладбище. Но без имени на плите. И об этой могиле сейчас уже мало кто помнит… Никто ее не посещает – кроме меня. Я иногда прихожу сюда, сажусь на низенькую скамеечку и вспоминаю: что было, что сам видел. Ведь я тоже участвовал в эксперименте с нейлоновым сердцем, значит, в случившемся есть и моя доля винаы. Наверное…
Почему Марк стал таким, почему перестал чувствовать и любить? Говорили, что всему виной – это самое нейлоновое сердце: мол, оно сделало мальчика бесчувственным, моральным уродом (Энни была права). Как по мне, то это полная чушь: вопреки устоявшемуся мнению, человек любит не сердцем, а головой, вернее, той частью мозга, которая отвечает за симпатию, любовь и прочие чувства. А также за негативные эмоции.
С мозгом же у Марка всегда все было в полном порядке. Значит, причина в чем-то другом… В чем? Я не знаю. Но уверен: не хочу больше участвовать ни в каком эксперименте с нейлоновым сердцем. Или еще с каким-то искусственным.
Я иногда прихожу на кладбище, сижу возле могилы Марка и молчу. Вокруг тихо, очень тихо, лишь беззвучно летают белые мотыльки. Но подчас мне кажет, что где-то там, под землей, продолжает биться нейлоновое сердце Марка. Мальчика с нейлоновым сердцем, который не мог любить.
