В скучных разговорах о людях прошлого
сокрыты тайны их великих свершений.
Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»*
сокрыты тайны их великих свершений.
Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ»*
Кому я это оставлю? Тем более, добавив и свою толику? Вряд ли кого заинтересует чьё-то там поверхностное мнение о пачке исписанной бумаги, пожелтевшей за сотню лет. Объяснить смерть коллеги тем более не берусь. Компетентные органы всё сказали… Да, «естественные причины». Инсульт. Тут хоть разбейся, доказывая иное! Квалификации не хватит, ни медицинской, ни идеологической. Особенно, когда «Запад есть Запад, Восток есть Восток», и так далее. Ну, хоть душу отвести… И куда эту «душу отведёт» советский журналист Юра Санин в год семидесятилетия Октябрьской революции?!
В стол, куда же ещё? Вдруг найдётся любопытный читатель…
Автобиография никому неинтересна, да и ни к чему она здесь. Сам о себе всё знаю, потенциальные читатели пусть ищут. Но отказаться от удовольствия поразмышлять, почему именно Япония, довольно сложно. На ум сразу приходит лёгкое объяснение: детские впечатления. Модное словечко из научных кругов – «импринтинг», он самый. Случайно попавшийся растрёпанный томик японских сказок «Десять вечеров». Первый фильм ужасов на широком экране, «Легенда о динозавре». Обрывки воспоминаний двоюродного деда Ивана про войну в Манчжурии. Гравюры Утагава и Хокусаи в книжках по искусству – как раз рисовать пытался, ко двору пришлись. Потом дзюдо… Короче, заразился «японщиной». Покатился! Так на тридцатом году жизни оказался в токийском корпункте ТАСС. Временная командировка, конечно – кто ж надолго молодого-одинокого в капстрану выпустит? Едва-едва, из-за форс-мажора.
Дело моё маленькое, не больше месяца. Постоянного корреспондента с женой и ребёнком подыскивают, чтобы командировка длилась лет шесть, не меньше. А мне за внезапно умершим коллегой материалы добить, да связи в журналистских кругах освежить. Ещё, конечно, «органы» подать-принести-познакомиться вполне могут попросить – но это к делу не относится.
В общем, повезло!
…и всё было хорошо. Целых три недели хорошо. Экзотика, после ГДР – прям очень! Работа суматошная, однако привычная и понятная. Люди – тут вообще «no comments!»
А потом мне принесли посылку.
Точнее, бандероль. Из сопроводительной записки (по-японски и по-английски) следовало, что её послал на адрес собственной квартиры тот самый скончавшийся коллега. Получается, сам себе отправил, за пару дней до. Обратный адрес Оцу. Проверил по справочнику – всего 450 километров. Рядом, короче. А шла месяц! При местной дотошности такое время доставки пакета вызывает вопросы. По-хорошему надо бы сообщить «кому следует» в консульство, но… Журналист – это диагноз!
Я вскрыл бандероль.
Толстая тетрадь, четыре конверта, три фотографии. Всё пожелтевшее, хрупкое даже на вид. Только хитро сложенная записка свежая, подписана умершим Н. Похоже, никакого отношения к современности, к дипломатическим либо шпионским играм бандероль не имеет. Значит, на досуге можно с чистой совестью (ну, почти!) заняться подброшенной загадкой.
***
(Записка корреспондента Н)
Обстоятельства таковы, что я вынужден подстраховаться. Мой конёк, хобби, развлечение оказался совсем не шуточной вещью. Если кому-то доведётся изучить собранные мною материалы относительно инцидента в Оцу и прочего, поймите: я не сошёл с ума! И это не розыгрыш.
Записи участников и очевидцев вполне материальны. Все события подтверждаются документами, имеются фотографии. Возможность подделки отметаю – кому могло понадобиться играть в такое «из любви к искусству»? Но и практической выгоды здесь не просматривается. Хотя, если допустить, что всё происшедшее действительно объясняется влиянием онрё… Не знаю!
Будьте осторожны, товарищи!
***
«Вот это интрига!.. Неужели коллега Н банально спятил? Возможно, самоубийство?»
Ничего иного мне тогда в голову не пришло. Но аромат чего-то такого мистического, в духе Эдгара По или Гоголя, притягивал – да ещё как!
Естественно, первым делом возбуждённое сознание подстегнуло память. «Итак, что там с пресловутым «инцидентом»? Ну, кроме строчек в учебнике истории?»
Вспомнилось нечто смутное о «битом по голове бамбуковой палкой» царе в романе Катаева*. Какие-то слухи о «японском городовом». Всё!
«Так, ладно. Нападение душевнобольного полицейского на наследника русского престола, без политических последствий. Тут пока ничего особо интересного. А что насчёт «онрё» каких-то?»
Покопавшись в собранной предшественниками рабочей библиотечке, я выяснил: данный термин описывает явление вроде европейского «полтергейста» или мусульманского «шахида». А именно – мстительный дух человека, погибшего насильственной смертью, изводит обидчиков. Да и случайным свидетелям достаётся, мама не горюй!
Ясно: страшилка как в любимых сказках «Танцующий скелет» или «Певец с оторванными ушами». Этого только не хватало! Ну, точно же – свихнулся, бедолага Н… А всё-таки интересно! Ладно, изучим содержимое. Вот дневник, похоже – студент вёл. Что в нём? Быстро пролистал до закладки.
***
(Из дневника Ямагути Иноскэ* студента Императорского университета, запись от 11 мая 24 года Мэйдзи, 1891 года по календарю южных варваров)
…наконец, около 15.30 Высокие Гости показались на улице Симо-Когарасаки. Стоя в тесной толпе, я едва мог видеть вереницу рикш, которыми соблаговолили воспользоваться Их Высочество и его священные гости.
Честно говоря, я даже не успел толком ничего увидеть. Только теперь, сидя за дневником, припоминаю отдельные картины происшедшего, появляющиеся в голове словно в оконце биоскопа-нодзокимэганэ.*
Помню радостные возгласы собравшихся при виде принцев и их свиты. Помню приятное чувство, возникшее от трепетания флагов, мелькания разноцветных лент и общего возбуждения. И тут всё смешалось…
Видел ли я, как полицейский ударил русского принца саблей в первый раз? Пожалуй, нет. Но почему-то ярко представляю взмах клинка и шипение воздуха над круглой шляпой. Как видно, она и спасла жизнь принца. Потом я уже точно видел – многие зеваки в ужасе отшатнулись с воплем ужаса – как полицейский вновь рубанул свою жертву. Брызнула кровь, принц, уже не оглядываясь, выпрыгнул из повозки чуть ли не через голову рикши, и кинулся прочь. Все (и я!) жались по сторонам в страхе и недоумении, а русский принц бежал, преследуемый убийцей… Затем какая-то сумятица. Не могу ручаться, однако из разговоров того дня выходит, что другой иностранец сшиб злоумышленника тростью, на того навалились рикши, и только затем набежали телохранители. Точно помню, как врач осматривал раненого, а тот – в крови, но уже владея собой – улыбался, курил и успокаивал свиту. Помню, как меня удивила татуировка-дракон, заметная сквозь красные капли на его предплечье. Ну, и конечно же помню, как вся улица… да что там! Весь город стоял на коленях перед Высоким Гостем, моля о прощении и призывая на него милость всех Богов и Будд.
Уверен, что власти сурово накажут злодея, предварительно выяснив его намерения и возможных сообщников. К месту покушения уже устраивается нечто вроде паломничества. Думаю, и мемориальный знак не замедлит появиться… Память об этом дне будет запечатлена и в моём скромном дневнике.
Вот только не даёт покоя неуверенность – послышалось ли мне, или я действительно слышал сдавленный голос злоумышленника, хрипящий «Гёкусай!»?
***
…Перевод «гёкусай» я помнил со времён чтения комментариев к «Порт-Артуру», ещё подростком*. Это значит, если буквально, «сокрушённый/разбитый драгоценный камень». Фактически самураи так называли самоубийственную атаку без надежды на победу. Но при чём тут покушение на цесаревича?
Я быстро перелистал всю тетрадь с аккуратными ежедневными записями, рассмотрел фотографию владельца. Отложил – кажется, здесь моего коллегу больше ничего не заинтересовало.
Из хронологического справочника узнал имя «японского городового»: Цуда Сандзо. Рядом с его фото - изображение той самой сабельки, весьма хлипкой на мой взгляд. Было и описание суда над ним, с упоминанием психоза… Вроде бы Цуда заявил о приступе ярости в связи с «неуважением иностранцев к памяти Сацумского восстания». Полицейский оказался одним из ветеранов правительственных войск, вот и почувствовал себя ущемлённым. Особенно в связи со слухами о том, что «русский принц привёз выжившего предводителя» мятежа четырнадцатилетней давности.
Тут я насторожился. Ранее уже приходилось читать про этого Сайго Такамори, «последнего самурая». Само собой, вспомнилось не то, что в параграфе учебника истории о революции Мэйдзи! Акутагава просветил, спасибо классику. И что-то в той новелле было этакое… Болезненное, как бред этого самого «японского городового». Сюжет едва не шизофренический! Харакири после поражения, пропавшая голова, опознание по шраму – и внезапный попутчик в поезде, показывающий спящего в купе Сайго… Может, намёк на «онрё» в записке Н относился к пропавшей голове?
Следующий документ оказался на русском. Уже удивительно! Ну-ка, ну-ка… С ятями и ерами, старая печать. А, миссионерские записки! Хотел отложить – по времени они сильно позже Сацумского восстания, но раньше инцидента в Оцу, но решил-таки действовать методично. Кое-как одолел записи от 6/18 мая 1882 года. Поразил не пересказ картин разорения города войсками обеих сторон, а мысли о памятнике всё тому же персонажу.
***
(Из миссионерских заметок епископа Николая (Касаткина)* от 1882 года)
…Далее беспрерывно можно находить пред Сайго мавзолеем головопреклоненных и молящихся. Удивительное дело: этот человек виною опустошения нескольких областей, сожжения города, смерти десятков тысяч, и до сих пор все его чтут! Знать, за ним есть польза, и эта польза несомненно есть, это – кровопускание, чрез которое избыток беспокойных сил Японии испарился; Сайго – ланцет, которым была пущена кровь Японии; жаль только, что с застарелою – дрянною кровью самурайщины вытекло много свежей и питательной.
***
Собственно, это лирика. Хотя и показательная, конечно. «Головопреклонённые», надо же! Раньше подобный оборот не встречался, надо запомнить. А всё-таки, зачем Н собирал всё это? Сперва казалось, будто материалы относятся к нападению на Николая Романова. Потом замешался этот Сайго. Тут же намёк на мстительного духа.
Недоумевая, продолжил перебирать оставшиеся бумаги. Вот перепечатка воспоминаний какого-то капитана-француза на японской службе – Жюль Брюне*, артиллерист и весьма приличный художник. Акварели чуть ли не в манере Верещагина, надо же! В войне Босин, революции той самой, воевал на стороне сёгуна, то есть, против Сайго Такамори… Надо думать, объединился бы с ним через девять лет, кабы не уехал после поражения. Что пишет? А, просто хронология, образы полководцев, сплетни. Ну, и бахвальство, как же! Галльский дух, не чета самурайскому… Но ведь что-то его подвигло принять сторону слабейшего из соперников? И не бросил дело, пушки да солдат. Может, надеялся повторить карьеру Бонапарта?
Ну, ладно! Так можно завязнуть в материале. Тем более, связь с предыдущими материалами почти призрачная. Разве что пассаж о молодых солдатиках императора, своих будущих противниках: «Эти молокососы лишь немногим лучше старых придурков. Гимнастика, маршировка, простейшие манипуляции с современным оружием – всему приходится учить с самого начала. Юнцы, по крайней мере, имеют возможность что-то понять – tabula rasa, на которой мы пишем известное ещё нашим прадедам. Но и у них я замечаю несусветную самоуверенность. Думаю, сие следствие самурайского фанатизма. И кто знает, что произойдёт, когда какому-нибудь Цуда или Огава взбредёт исполнить долг по своему разумению? Впрочем, их выбор известен заранее…»
В следующем конверте оказались материалы следствия: показания Цуды, вердикты, справки, постановления. Признаться, мне надоело разбираться в деталях. Ощущение раздвоенности, неуверенности от всей истории такое… как бы сказать? Зыбкое, пожалуй. Вроде речных волн – вот едва заметная рябь, и вдруг налетевший ветер пашет воду ровными бороздами, тут же лодки дробят гармонию, как грачи на поле. А мелькнёт ревущая «Комета» – и чуть ли не штормовые валы грызут берег…
Опять увлёкся. Что значит «японская эстетика»! Навеяло «Записками от скуки»*, не иначе: «струи бегущей реки», всё такое. А ведь знатная мешанина собрана в кучу! Обобщу для памяти.
Итак, Сайго восстаёт против сёгуна с целью передать власть императору Муцухито. Происходит революция Мэйдзи, всё хорошо, победа, высокий пост типа министра обороны, а то и премьера… Но он удаляется на покой, а через некоторое время возглавляет восстание теперь уже против правительства. Причина – несогласие с модернизацией и западным влиянием.
Цуда служил рядовым в армии императора против сёгуна, а потом и против восставших самураев. Потом перешёл в полицию. Причиной нападения на цесаревича обозначил именно ненависть к западной культуре («неуважение к памятнику») и, одновременно, «опасение возврата Сайго». То есть, он за новое, но не против старого? Или за старое, только чтобы всё по-новому?
Как у них всё это укладывалось в головах? Шизофрения, несомненно. Ну, либо та самая одержимость бесами получается. Или сила обстоятельств, типа нашего Гришки Мелехова и иже с ним. «Красные, зелёные, золотопогонные, а голова у всех одна, как и у меня…», ага. Спасибо за подсказку, Юлий Черсанович!*
В пакете остался один тонкий конверт с листком бумаги и фото. Я решил прерваться, выпить чаю. Знобило, голова отяжелела. Подумалось: чёрный чай с сахаром и лимоном – по-русски! – будет уместнее, чем акварелистая зелень местного разлива. Заварил кипяточком сразу полпачки цейлонского, располовинил лимон, мельком посмотрел на фото. Ничего особенного, поблекший портрет – молодая японка в кимоно. Судя по надписям на карточке и адресу на конверте, письмо от её дяди кому-то из друзей.
***
(Письмо Эномото Роккэя, шелкоторговца из Ситая*, 25 мая 24 года Мейдзи, 1891 года по календарю южных варваров)
Не зря говорится: «Пировать приходят чужие, горевать – свои». Воистину, дорогой друг, ни к кому я не могу обратиться с тем, чтобы излить свою скорбь. Да, сестра и жена, дети, родные и близкие разделяют моё горе. Да, священники премного помогают… Но ещё не просохла тушь на поминальных табличках, как я спешу поделиться именно с вами!
Причина моих мук хорошо известна. Думаю, теперь она известна всей Японии. Если не всему миру! О, великая Каннон, дай мне сил пережить то ли славу, то ли позор! Наму Амида Буцу!* Разум мешается, пытаясь найти убежище от душевных страданий, сердечной боли, попыток понять мою несчастную племянницу.
Старый дурень – ведь я потакал её отцу, забавляясь видом малышки, с серьёзным видом читающей учёные статьи, толкующей о политике с историей. С того и повелось. И теперь фамилия уважаемых торговцев попала в газеты да журналы! А имя Дитя Радости* на тысячи ладов повторяют все, кому не лень.
Но, знаете… наша Юко и впрямь была чудачкой. Уже со времени развода с простофилей Санкити многие замечали её странности. От высоких мыслей, не иначе! И, признаюсь, я так и не понял, что она имела в виду, когда на следующий день после выходки безумца в Оцу явилась к нам из Токио. Припоминаю её слова: «если наследный принц вернётся в таком виде, наш император, который проделал такой долгий путь до Киото, чтобы извиниться, потеряет лицо…»
Тогда я отмахнулся, приняв слова Юко за блажь. Сказал, что простой женщине не пристало заниматься высокой политикой. Сестра с младшим сыном были немного напуганы её горячностью, но, увидев, как я смотрю на это дело, посмеялись… И сейчас это весьма угнетает всю семью! Но кто мог подумать, что она задумала?! Известно, женщина захочет — сквозь скалу пройдёт.
Утром хватился бритвы, потом не нашёл длинного полотенца. Припомнил, что Юко что-то долго писала вечером. Кинулся в её комнату – и нашёл записку с извинениями. Иероглифы местами расплылись от слёз. Уже тогда всё стало понятно. Я побежал в полицию, но где искать мою племянницу там подсказать не смогли…
Дальнейшее знают все – поездка в Киото, посещение храмов, послания, которые несчастная девочка… что я говорю! Наша героиня! В общем, она оставила письма русскому послу, нашему правительству и столичным властям в городской префектуре. А ночью к нам пришли из полиции с телеграммой из больницы…
Простите за неразборчивые строки…
Теперь много спорят, как понимать самоубийство Юко Хатакэяма. Наверное, спорить будут ещё долго. Письма? В тех, что она оставила государственным лицам – извинения за позорное нападение, беспокойство о будущем Японии перед лицом такой мощной страны как Россия, страх войны… Но вот что я должен сказать вам: семье она сообщила кое-что ещё.
Посторонним это знать ни к чему. Все эти современные взгляды, европейская философия, западная культура – вы понимаете. То, о чём написала Юко перед смертью… Поймут лишь те, в ком горит Дух Ямато!
Говоря коротко, к ней явился призрак Сайго Такамори, когда
***
Письмо оказалось оборванным. Хуже того: я забыл про чай, и он остыл! Да и время оказалось, мягко говоря, весьма позднее. Или слишком раннее, как посмотреть. Спать не хотелось – в голове сумбур. Загадки, загадки, загадки! Решил прогуляться, благо жил в тихом квартале, недалеко от домов английского дипломата и американского бизнесмена-пенсионера.
Прошёлся вокруг квартала, поглазел на луну сквозь антенны и провода. Не помогло: душно, смутно… Решил хлебнуть пивка, благо на углу диковинка – автомат для продажи запотевших бутылочек. Приобщился к НТР, скормил купюру роботу. Присел в скверике, оглянулся, сам не знаю, зачем. И только тут заметил неподвижную фигуру.
Словно оживлённый моим взглядом, он приблизился – пожилой японец в тёмно-синем кимоно; смуглое лицо, в свете фонаря серебрится жёсткий ёжик волос. Поклонился первым. Я ответил, предложил пива. Он засмеялся, отрывисто и недобро. Не обижаясь, я представился. Пояснил, мол, «спасаюсь от жары и скуки». Он скупо кивнул:
– Хориши-сюрё, к вашим услугам!
Почему-то он назвался мастером татуировки, а не по фамилии. Ну, не станешь спрашивать среди ночи о причине, верно? Поэтому я ещё раз поклонился и, улыбаясь, сказал, что сын императора России когда-то познакомился с его искусством в Нагасаки. Сюрё изобразил нечто вроде улыбки:
– С вашего позволения, мне известно. Как и то, что последовало менее приятное знакомство – в Оцу.
О как! И этот в курсе дела… Да что они здесь все, сговорились, что ли?! Но вежливость требовала продолжения беседы. И тема оказалась весьма кстати, так что я подхватил:
– Сенсей прекрасно знает историю! Не поможете ли разобраться с непонятным для иноземца эпизодом прошлого?
Старик усмехнулся заметно добрее:
– Не считайте людей такими уж разными. Если поразмыслить в тишине, непременно окажется, что либо вы сами знаете ответ, либо вопрос не стоил внимания.
Какие тут могли быть возражения? Я поблагодарил с поклоном, вновь выразил восхищение. Из вежливости поинтересовался причиной поздней прогулки. Он помолчал, прикрыв глаза. Потом несколько высокопарно выдал:
– Я отряс с себя прах мира, я ушёл от чинов и славы. Теперь я могу весь предаться радостям на лоне природы, Великого Творца.*
Чего-то подобного я и ожидал: ещё один одержимый! Или…
– Извините, сенсей. Я не уверен – это слова Сайго Такамори?
Он кивнул с важным достоинством. Плотная приземистая фигура, чуть выпученные глаза – так мог выглядеть сам «последний самурай», если бы я не знал: со дня его самоубийства прошло уже сто лет. Запинаясь, уточнил:
– Вы читали новеллу Акутагава? Про двойника Сайго?
Старик захохотал:
– Подчас нам бывает трудно разобраться даже в тех событиях, которые происходят у нас на глазах.* Ваш предшественник не сумел. И только юная женщина, которую все считали слабоумной…
Махнув рукой, он направился прочь. Ошеломлённый, я смотрел, как тёмная фигура слилась с чернильной тенью декоративного фонаря-торо. Чёрт побери, я до сих пор не могу прийти в себя! Что это было?! Двойник? Призрак? Мой бред? Мой ли – может, того, кто был здесь до меня?
…и теперь я боюсь спать. Древний мудрец, которому приснилось, что он бабочка, не смог понять сути превращений.* А я, уже умерший однажды в прошлом, проснувшись, пойму ли, кем стал?
Примечания:
Ямамото Цунэтомо, «Хагакурэ» – наряду с «Будосёсинсю» Юдзана Дайдодзи является наиболее авторитетным трактатом о т. н. «Пути воина».
Из дневника Ямагути Иноскэ студента Императорского университета, запись от 11 мая 24 года Мэйдзи, 1891 года по календарю южных варваров. – Персонаж вымышлен.
в оконце биоскопа-нодзокимэганэ. – термином «биоскоп» переведено японское устройство похожего назначения.
Перевод «гёкусай» я помнил со времён чтения комментариев к «Порт-Артуру», ещё подростком. – термин в комментариях к указанному роману отсутствует.
Из миссионерских заметок епископа Николая (Касаткина) от 1882 года. – В цитате сохранена орфография автора.
Вот перепечатка воспоминаний какого-то капитана-француза на японской службе – Жюль Брюне, артиллерист и весьма приличный художник. – прототип персонажа Тома Круза в фильме «Последний самурай». Приведённый текст вымышлен.
Навеяло «Записками от скуки», не иначе: «струи бегущей реки», всё такое. – Названо и цитируется произведение средневекового автора Кэнко-хоси.
«Красные, зелёные, золотопогонные, а голова у всех одна, как и у меня…», ага. Спасибо за подсказку, Юлий Черсанович! – цитируется строчка из песни Ю. Кима.
Письмо Эномото Роккэя, шелкоторговца из Ситая – вымышленное письмо реального человека.
Наму Амида Буцу! – Выражение, соответствующее русскому «Господи, помилуй!» (буквально «Во имя будды Амиды!»)
Дитя Радости – вариант значения имени Юко в русском языке.
– Я отряс с себя прах мира, я ушёл от чинов и славы. Теперь я могу весь предаться радостям на лоне природы, Великого Творца. – подлинные слова Сайго Такамори.
Подчас нам бывает трудно разобраться даже в тех событиях, которые происходят у нас на глазах. – цитата из рассказа Акутагава Рюноскэ «Сайго Такамори».
Древний мудрец, которому приснилось, что он бабочка, не смог понять сути превращений. – аллюзия к известному рассказу о сновидении китайского философа Чжуан-цзы.