Когда я родилась, было очень холодно. Медсестра завернула меня в ветхую простынку и положила на эмалированный подносик, испещренный черными оспинами выбоин и какими-то густыми ржавыми пятнами. Я лежала тихо и неподвижно, прислушиваясь к шелесту дождя за стенами больницы и к суетливому дыханию моей умирающей матери.
Тогда я еще не знала ни страха, ни скорби, и потому за всем происходящим наблюдала как человек утомленный тяжелым трудом, но довольный полученным результатом.
- Живая, а молчит, - пробормотала медсестра, недоверчиво глянув на меня, и нервно поправила седую прядку, выбившуюся из-под косынки. – Ишь, ты!
- Клавдия Степановна, - позвал ее сухой стариковский голос врача, - по шкале Апгар какие у нас оценки?
- Да Бог ее знает, Иосиф Тимофеевич! – сплеснула руками медсестра, - и розовенькая она, и дышит хорошо. Но вот только лежит как камень, хоть бы шевельнулась. И молчит. И так смотрит на меня, что прямо страх меня берет… будто все понимает…
- Полно вам, Клавдия Степановна, - безразлично ответил врач, склоняясь надо мной.
Это был полнолицый седой как молоко дедушка с выцветшими усталыми глазами и покрасневшим от натуги носом, на котором неведомо каким чудом держались очки в обтертой оправе. Он пристально посмотрела мне в глаза, потом улыбнулся.
- Действительно, - смягчился он по отношению к своей помощнице. – Ну что ж, значит еще один. – Дедушка-врач снова улыбнулся и сказал мне: - С прибытием!

От начала обратного отсчета до самого последнего мига время начинает тянуться так невыносимо медленно, что именно в этот момент чаще всего люди сдаются. Ожидание – это самое страшное, что уготовано нам. Ожидание – самая жестокая пытка и самое трудное испытание. Ожидание лишает отваги, решительности - цели, в конце концов. Оно превращает нас в суетливых, издерганных трусливых крысят, мечущихся на дне картонной коробки, пока суровый лаборант неспеша натягивает на руку резиновую перчатку.
…десять…девять…восемь…семь…
Я тебя сегодня съем!
Вот пальцы хрустнули, разминаясь, и скользнули в свое ритуальное резиновое облачение.
…шесть…пять…четыре…три…
Ляг! Не дергайся! Умри!
Растопыренные резиновые пальцы плывут вниз. Они приближаются неотвратимо с каждый ударом сердца, с каждой секундой обратного отсчета, становясь все ближе. И в определенный момент ты понимаешь, что выбор пал на тебя. Это значит, что ожиданию пришел конец. Самое страшное уже позади.
…наконец-то: два…один!
Что ж, друг мой , ты стал седым?!
Пальцы ловко сомкнулись на ускользающем лысом хвостике, и подопытное животное, нелепо растопырив лапки, взмыло над головами своих соплеменников.
- Вознесся!!!
Все заканчивается за одну миллионную долю секунды до окончания обратного отсчета. И девять из десяти вздыхают с облегчением, понимая, что они будут жить. А десятый вздыхает с облегчением, понимая, что он сейчас умрет. И, может быть, умрет окончательно.
Это моя четырнадцатая «ходка», думаю я, пока холодные металлические наноиглы засоряют мои синапсы ядовитыми снами, вскрывают каждую клетку, изымают из нее ненужную память и вколачивают новую, ту, которая мне пригодится в предстоящей моей жизни. Но, Боже Правый! Четырнадцатая «ходка»! Да на мне пробы уже негде ставить. Я настольно износился, что стереть с меня, что-либо или записать на меня что-то новое уже просто невозможно. Я пытаюсь уснуть своим новым сном, я кроток и послушен, я не хочу неприятностей. Здесь не место, показывать характер. Но меня пронизывают лихорадкой мои прежние жизни, меня тошнит от воспоминаний, вскрытых как гнойники, и не убранных из меня. Я корчусь в предсмертных судорогах, отравленный, грязный, гнилой и…
…делаю первый вдох.
- Живой, а молчит, - эти слова выводят меня из состояния оцепенения. – Ишь, ты!
О-па! Дежа-вю! Кажется, совсем недавно что-то похожее со мной уже происходило.
Как же я все-таки устал! Я пытаюсь подняться и сесть. Но прежде, чем начать беспорядочно дергать кривыми конечностями вспоминаю, что подняться все равно не смогу. Мне немного больно дышать. Пустяки. Это скоро пройдет. Стоит ли нервничать из-за таких пустяков…
В общем, все прошло весьма успешно. Я родился. Я живой. У меня есть мама…
Нет у меня мамы. Умерла она.
Я грустно смотрю в лицо седого дедушки. Мне кажется, что его заношенные очки вот-вот упадут прямо на меня.
- С прибытием! – поздравляет он меня.
Я бы Вам ответил, уважаемый Иосиф Тимофеевич, но, к сожалению, пока нечем. Горло еще не сформировалось. Ну, Вы же доктор. Что мне Вам объяснять… И это… Господи! Стыд-то какой. Хотя все что естественно, то не безобразно. Тем более что в моем возрасте все под себя ходят.
Иосиф Тимофеевич снимает с себя шерстяной свитер и протягивает Клавдии Степановне.
- Вот, - говорит он, отступая куда-то в тень, туда, где лежит бездыханное, но еще теплое тело. – Оботрите его и укутайте, чтобы не простудился.
Медсестра лепечет что-то, мол, доктор сам простудится, если станет последнюю рубашку с себя снимать ради таких как я. Но приказание выполняет. В шерстяном свитере тепло и уютно. Спасибо Вам, уважаемый Иосиф Тимофеевич! Как же я все-таки рад Вас видеть! Как хорошо, что я попал именно к Вам. Вы настоящий доктор, а не садист какой-то. Вы меня не обидите…
Иосиф Тимофеевич снимает очки и устало трет глаза. Потом смотрит на тело мертвой женщины. Долго, неподвижно его лицо висит в полумраке, пока я лежу на руках медсестры. Потом он прикрывает тело побуревшей от крови простыней и уходит. Медсестра идет за ним, искоса поглядывая на меня.
- Почему они умирают?! – бормочет доктор, ни к кому не обращаясь. Это лишь мысли вслух. Но мысли эти настолько тяжелые, что их непременно нужно выговорить, иначе они его просто раздавят. – Нормальная физиологичная беременность. Молодая здоровая девушка. И если бы родился мертвый младенец, она ведь осталась бы жива! Что же за чертовщина такая?! Или мать или ребенок! Как же так можно…
Да, это нечестно, соглашаюсь я, глядя в его спину.
- Как мы его назовем, Иосиф Тимофеевич? – спрашивает медсестра, когда доктор замолкает.
Он поворачивается и смотрит на меня.
- Если моя гипотеза верна, - пожимает он плечами, - то у нашего маленького гостя уже есть имя. – Тебя как зовут? – спрашивает он, кивая мне.
Мог бы я ответить!
- Понятно, - кивает доктор, - тогда давай так: я буду говорить имена, а когда назову то, которое твое или которое тебе понравится, ты мне ручкой махни или агукни. Договорились?
Легко сказать! Я делаю усилие над собой и издаю жалкий неладный визг. Фу! Самому противно.
- Значит, договорились. И так, поехали: Иван, Андрей, Кирилл…
Иосиф Тимофеевич придумал себе эту забаву уже давно. Юмор – единственное, что отличает человека от животного, когда его загоняют в угол. Лучше бы он умер с остальными Старыми Людьми тогда, давным-давно. Если бы он умер, город остался бы на попечении Клавдии Степановны. Город! Как претенциозно теперь звучит это слово, когда им называют старый заброшенный госпиталь и несколько полуразрушенных построек вокруг него. Теперь это и есть весь город. И Иосифу Тимофеевичу самому порой кажется что все его воспоминания о на рядном великане, раскинувшемся по оба берега несуществующей уже реки, это всего лишь его бредовые фантазии. Наверное, он выживший из ума старик, если пытается сохранить этому трижды проклятому месту жизнь. А может и того страшнее, он старый безмозглый садист, который продлевает лишь агонию несчастного города-страдальца. С недавних пор Иосиф Тимофеевич старается вообще не задумываться над этим вопросом. Он только совершенно механично выполняет свою работу. Как заводная игрушка, которая никак не может остановиться.
- Женя.
Я начинаю дергаться и визжать. Да Женя я, Женя! Наконец-то. Уже думал, никогда не скажете.
- Странно, - сконфужено запинается Иосиф Тимофеевич и поднимает глаза на медсестру. – Как ее звали, Клавдия Степановна?
- Кого?..
- Роженицу!
- Э-э… Женя!
- Женя… - эхом отозвался старый доктор, заложил руки за спину и отвернулся от меня. – Женя… Женя…
Они миновали высокую обитую жестью дверь и очутились в слабоосвещенной комнате, где оказалось несколько теплее. В неподвижной тишине этой комнаты притаились несколько картонных коробок, оборудованных под ясли. Чье-то незримое присутствие повисло в воздухе как затаенный вздох. Они лежали тихо-тихо. Так же тихо, как я. Их было двое.
- А как звали мать вчерашнего? – осведомился доктор, подойдя к одной из колыбелек. – Как твою маму звали, Валера?
- Лера… - уронила Клавдия Степановна осипшим голосом и поспешила избавиться от меня, положив в заранее приготовленный ящик-колыбельку.
- А Сашина мама, стало быть… Саша.- Иосиф Тимофеевич загадочно улыбнулся. – Вот же я старый дурак!
Стекла очков на его лице блеснули острым отражением обезумевшего горя. Он захохотал, дергая растрепанной бородой, потрясая кулаками.
- Как же я раньше-то не обратил на это внимания?! Как?! Да как же это я сразу не понял, Клава, Клавочка…
- Господь с вами, Иосиф Тимофеевич, - испуганная медсестра отступила к двери, торопливо крестясь. – Что же это вы…
- Да разве тебе еще не дошло, Клава?! – прохрипел доктор, обессилено упав в ветхое кресло между коробок-яслей. – У них там, наверху, просто закончились души!

Текст цепляет, это здорово.

Как же тогда возвращаются мальчики - они-то родить не могут?

Ksu, Потому они и возвращаются мальчиками, чтобы больше никого не рожать

Экий у вас повсюду пессимизм. Поглядите вон, весна на улице =)

Наверное, от авитаминоза

Написанно хорошо. А отрывок маленький, ничего почти непонятно. Что за город, что в мире происходит? Ребенок родился с чужой душой? Откуда это узнали? Одни вопросы).

Согласна с вами, написано прозрачно. Это ведь даже и не отрывок, а черновик. Над ним еще работать и работать.

Хороший текст. Мрачный. Ценю такие.

Странная вещь, тревожно - безнадежная. Но написана очень хорошо и сочно.

Любая трагедия должна чему-то служить. Какой-то идее, какому-то развитию событий. Здесь ничего этого нет. Есть только растравление идеи смерти и больше ничего. Кроме того, когда трагедию нечем оттенить, то она перестает ей быть. Остается садо-мазохизм какой-то. Трагедия всегда создается на контрасте.

Вы совершенно правы, Тафано!
Любая трагедия, комедия и реакция человека должна иметь причину, не так ли?
Вот мне интересна ваша реакция - прямо-таки личная ваша заинтересованность мной. Может, я вас чем-то обидела, так вы не стесняйтесь - выскажитесь. Я открыта для любой формы общения

У вас получилось создать настроение. Мне понравилось, главное, хотелось дочитать до конца.

Вот. Совершенно верное, на мой взгляд, определение этой работы - тревожно-безнадёжная атмосфера описываемых событий. У автора это получилось.

Да, именно так. Вот я и спрашиваю, к чему, собственно, весь этот ваш текст. Это просто зарисовка? Или вы планируете дальше развивать события в таком мире?

Скорее всего это и не зарисовка даже - а отражение настроения главного героя. И конечно же я планирую обрастить скелет мясом, образно выражаясь. Но пока еще не решила, в какую сторону будут развиваться события: "убить всех людей" или "наши победили"

Считаю более правильным представлять читателям не скелеты, а сразу готовые произведения.

Ваше право.
А я здесь, чтобы учиться. И ничего зазорного в предоставлении читателям скелета, дабы они посоветовали как лучше преобразить его в живое тело, не вижу.