Ирэн Валери


НА ГРАНИ ЧЕЛОВЕЧНОСТИ


...Только явь – не игры и не сказки.
В красоту легенды верить глупо.
Слышишь вой и стон, и скрежет адский? –
Шествие Истории по трупам.
Виальда фер Эксли


ПРОЛОГ (В ГРЯДУЩЕМ)

...Стремительный, неистовый, взметнулся навстречу чёрный вихрь: вороной жеребец, латы воронёной стали. Сшиблись на всём скаку – тяжкий удар в щит... ответный удар... треск сломанных копий...

Что это – сон или явь, быль или небыль? Может, просто – кадры исторической хроники?

Только видится: под блеклым, выцветшим осенним небом – огромный амфитеатр, и зрители затаили дыхание, и в центре арены двое сошлись в поединке. Сошлись – насмерть.

Было? Не было?
В прошлом? в будущем? в настоящем?

Только чудится: ты – один из соперников. Только помнится: битва – чужая, и враг – чужой. Только знаешь: сошлись – насмерть.
Только в уме – странные, вычурные слова, как из старинной летописи:
«...и было сие в славном королевстве во Льюрском, во стольном граде во Льюроне, в день 18-й месяца Листопада, в год 1374-й от Великого Откровения...»
Год 1374-й – плюс-минус современность...

ПРОЛОГ (В МИНУВШЕМ)

...И ещё поединок. Впрочем, не поединок – игра. Дружба-любовь-соперничество. Избыток молодых сил. Беззаботная радость бытия. Отточенное мастерство фехтования.

Двое подростков-землян, девчонка и мальчишка. Пустынный пляж на острове Крит. Откровенно внеурочное время. Откровенно деревянные мечи. Самодельные – как же иначе?

Сон или явь, быль или небыль? Может, просто – ностальгия?
Только видится: южное лето во всём блеске. Только слышится: сонный лепет прибоя, сварливые жалобы чаек, мерное шуршанье гальки в волнах. Только угадывается: поодаль буйный океан зелени за чертой пляжа, и среди него – белоснежные островки школьных корпусов...

И зыбкое марево в глазах не только от зноя. Ещё – от воспоминаний.
Было? Не было?
В прошлом? в будущем? в настоящем?

Смотря чем мерить. У тебя и до сих пор – прошлого куда меньше, чем будущего. У родной цивилизации твоей прошлое куда солиднее: два миллиона лет – докосмических, да столько же – после Контакта. И есть ещё Конфедерация Миров, у которой в прошлом – эпохи и народы.
Зато и в будущем – бесконечность.

А твоё будущее? разве не весьма размытым представляется оно – оттуда? Словно сквозь ту дымку, в которой видится теперь воспоминание.

И в воспоминании: изящная, в античном стиле, беседка на пляже (о, сила детской мечты!) – словно гробница Пророков в пустыне Ранаирской. И небесная высь – звонкая, как колокол...

ПРОЛОГ (В НАСТОЯЩЕМ)

...Колокол.
Медленный, гулкий удар. И ещё один. И ещё.
Неторопливо-размеренно – словно забилось огромное сердце.

Старинный храм, больше похожий на крепость, купается в косых лучах солнца, падающего к закату. Со всего монастырского двора, повинуясь призыву, стекается община на молитву. Все – женщины. Большинство – при оружии. И кожаных воинских курток, и блестящих кольчуг – куда больше, чем монашеских сутан.

Некоторые сёстры уже в возрасте. Но – без признака дряхлости. Собранность, жёсткость, хладнокровие опытных воинов. Воинов, много поживших – и сумевших остаться в живых.

Но больше – молодых, задорных, в настроении, далёком от молитвенного... ох, тесен им суровый устав монастыря! Только и жизни – вольными наёмницами, от набега к набегу.

Смех; обрывки оживлённой болтовни; порой и солёная шуточка...
– ...На кухню заглянула. Ох, и трапеза готовится, прости Единый!
– То-то с утра тебя на плацу не видно...

– ...Сказывают, Владычица – против Священной войны... да хранит её святая Аризия!
– Кого хранит? Владычицу – или войну?..

– ...Смеёшься! Какой-такой «молодой лорд»?! Мне нынче ночью в дозор заступать, вот и вся любовь!
– Ночью – в дозор, а днём – позор...

– ...Взгляните-ка, леди! У сестры Гайяры – кольчуга новая, сиргентской работы. Эй, признавайся, Гайяра: когда успела во Святую Землю?
– Единый с тобой. Полгода уж как не новая. И от скверны еретической очищена давно...

– ...Еду я, значит, через Тимильский лес...

– ...А сестра-то Вайрика, сказывают, в «Тихую Гавань» захаживает. На огонёк и далее...

– ...С чего бы матушку понесло в Реватскую прецепторию? Уж и там нарушения устава привиделись?
– Ну и храни её Священное Пламя. Худо тебе, что ль, без неё?..

– ...Как ты с этим кривым мечом управляешься?!

– ...Вот те раз. Леру фер Тайлем уже Арзуасов бьёт? Родичей жены?!
– Им – месть кровная, нам – барыш верный. Я так разумею, выгодней служить у Тайлема. Он хоть и помешанный, да не скупится.
– Сёстры, сёстры! Что за суета мирская? В час молитвы!..

– Айе, подруги! Что слышно в столице?
– Будто бы у короля – наложница новая. Сарнийка!
– Ха-ха. Ай да распотешила. Какой придворный шут тебе это сболтнул?..

– ...Где опять эта послушнаца-непослушница?!..

– ...Моё почтенье, сестрица! Пять монет на бочку!
– Какие-такие пять монет?
– Те, что в кости мне проиграла. Третьего уж дня.
– Это тебе третьей ночи приснилось! Когда в карауле задремала.
– Что за намёки?!

И вот уж отскочили в сторонку, взглядами друг друга меряют. Выметнулись клинки из ножен, зазвенели, запели. Не свирепо – весело. Угроза – напускная разве что.

Братство-дружба-соперничество. Буйство молодых сил. Бесшабашный вихрь движения. Отточенное мастерство фехтования.

Вот теперь – быль. Нереальное будущее, ставшее реальным настоящим; и реальность эта – только твой выбор. А из прошлого – лишь странные строки пришли на ум...


...Считает излишними старец-меч пять ежедневных молитв,
Готов даже в храме он кровь пролить, жаждет великих битв...

Вот меч, вот храм, вот час вечерней молитвы... а кровь – не прольётся. Повод ли для смертельной дуэли – жалкие пять монет? Да ещё – для дуэли аризианки с аризианкой?
Сёстры во Едином, поди; и да хранят их Пророки Его.

Просто – играет молодая удаль. Просто – играют клинки друг с другом; брызжут вокруг звонкими солнечными зайчиками.

Просто – и мечи, и монастырь, и даже гробница Пророков где-то в пустыне Ранаирской, во Святой Земле... отныне не мечты – настоящее...


1.

Сестра Лима зачерпнула варево ложкой, попробовала, обожглась, скривилась и сплюнула.

– Уж и бурда, поглоти её Тьма Вековечная!

– Увы, поглощать это предстоит нам, – философски заметила сестра Иммер.

– Ты давись своей стряпнёй, а я – к эрихьюанцам, – осклабилась сестра Герана; на лбу резко обозначился косой шрам – память о давнем скользящем ударе. – У них только и отужинать по-человечески. Отец Одольдо – хозяин хлебосольный, вина держит отменные, и свежая дичь у него не переводится. Хвала святому Эрихью.

Бледненькая послушница лет тринадцати, притаившаяся в уголке, отчётливо втянула слюну.

– Девочки, по-ост! – съёрничала сестра Орта от двери. – Что за помыслы скоромные? Дичь, вина...

– Во имя Первопророков – не бери в голову. – Сестра Герана оторвалась от своего занятия – она сосредоточенно чистила ногти страхолюдным кинжалом – и зазывно махнула рукой. Все свои, мол, входи, не робей, что пороги-то околачивать. – С тех пор как матушка Бариола тут воцарилась, у нас посты круглый год. Она думает, доблестные аризианки станут драться храбрее, питаясь одной Верой Святой. Ха!

Последний возглас был достаточно энергичен и ёмок; удовлетворившись такой оценкой происходящего, сестра Герана вернулась к наведению красоты.

– Ох, Герана! – Сестра Орта уже стояла рядом. – Услышь настоятельница твои речи – всю спину плетьми обдерёт.

– Счастье твоё, что нынче она – в Реватской прецептории, – подхватила сестра Эльва. – А что сие значит? Это значит, осенняя охота – пуще неволи. И после охоты – пир горой.

– Завтра же. – Подбросив поленья в очаг, сестра Лима обернулась к собранию, не скрывая приятных предвкушений. – Любопытно: кому на сей раз владеть перстнем самого искусного охотника? Отцу Одольдо – или Лафиме Тайлемской?

– Принимаю ставки, благородные леди! – выкрикнула сестра Орта.

– Чего уж там. Новой королевой охоты стану я!

Развернув плечи, сестра Герана гулко ударила себя кулаком в грудь, вернее – в кирасу. Большинство присутствующих разразились хохотом, свистом, подначивающими возгласами; потянулись хлопать по плечу. Пламя в очаге всплеснуло багряными крыльями, словно птицу спугнули лужёные наёмничьи глотки. Откуда ни возьмись – повыползли из потаённых щелей тревожные сизые тени. Заметались на закопчённых стенах, на потолке; заплясали, заколобродили, наводя на мысли о ночи шабаша.

Среди общего веселья сестра Иммер принялась крошить в похлёбку какие-то анемичные овощи, а сестра Лима – вяло помешивать ложкой в кипящем котле.

Строго говоря, стряпнёй были заняты только эти двое; да ещё послушница, мышка-норушка, подвизалась поварёнком. Больше и не требовалось народа, чтобы приготовить скудную постную трапезу на всю общину. Прочие болтались на кухне откровенно праздно: сплетничали, зубоскалили, куражились, кто во что горазд. Не блюсти же добуквенно строгий монастырский устав и в отсутствие изуверки-настоятельницы.

Сестра Герана втянула запах – ставший ещё менее аппетитным, если такое возможно, – и щегольски, с лязгом вбросила кинжал в ножны.

– Как есть зелье отворотное, накажи меня Единый. Признавайтесь, девицы: что вы туда подмешали, во славу матушкина благочестия? Сушёных жаб? змеиные головы? кровь дракона Ангуса?

– С матушки станется, со святоши, – поддержала сестра Эльва. – Скоро всех нас тут переморит ни за медный грош.

– Демоны разрази этого посла сарнийского, – ругнулась сестра Герана, впрочем, довольно вяло, скорей в силу давней привычки. – Подвернулся под топор с пьяных глаз, отошёл себе тихонечко к своим поганым богам, а мне расхлёбывать. Кабы не такой поворот – служила б я и доселе офицером в гвардии, да горюшка не ведала, да поплёвывала на всех иерархов Церкви, сколько слюны хватит. Нет, застряла в этом растреклятом монастыре, спасибо, что не на эшафот угодила. Эх, грехи тяжкие да Тьма Вековечная!..

Скорбная участь товарки особого сочувствия не вызвала – если не счесть таковым уксусные физиономии. Уж лет десять, как у истории этой отросла бородища до самого Релладора; и трудно сыскать в монастыре сестру, что не выслушала бы её (то бишь историю) хотя бы трижды. Кое-кто сподобился исповедовать опального капитана Герану фер Интан и с дюжину раз. Сплетня же – такое блюдо, что сохраняет пикантность только горячим.

Сама Герана, похоже, запоздало вспомнила о том – и только рукой отмахнулась в досаде.

– Зелени добавить, что ли... – вернувшись мыслью к трапезе, вопросила в никуда сестра Лима.

– Р-раффида!

Стремясь, видно, искупить недавний грех уныния, сестра Герана раскатила по всей кухне казарменный рык: офицерская всё ж выучка! Опять заполошно заметалось пламя в очаге, выхватило и укромный уголок с мышкой-послушницей, вскинувшейся ни жива ни мертва.

– Заснула, что ль? Привыкла, вишь, в отцовском замке диваны пролёживать! – Не снижая тона, сестра Герана коротко махнула рукой на деревянную полку, приколоченную к замызганной стене. – Тащи-ка сюда во-он те змеиные головы, живо!

С ощутимой дрожью в коленках девчонка метнулась в указанном направлении, дабы восстановить авторитет сестры Гераны. Подруги опять развеселились было, посыпались одобрения («Так её, капитан!.. вбей-ка толику усердия в неженку!..»).

Но приутихла разбитная компания, когда навстречу ревнительнице воинской дисциплины выступила сестра Иммер.

– Оставь ребёнка в покое, Герана, – молвила она совсем негромко.

– Тебе что за дело, книжный червяк?!

Взбешённая ещё пуще, сестра Герана стиснула рукоять своего топора сарнийской работы. Сейчас выхватит из-за пояса, и ринется крушить всех и вся в припадке боевого безумия!.. Зрители попритихли: не обернуться бы фарсу нешуточной трагедией, ибо эти двое не ладили издавна. Сестра Герана, рослая, дюжая, до зубов вооружённая, с бесконечно гибким кодексом чести, – живой идеал аризианки. И сестра Иммер... а что – сестра Иммер? Маленькая и какая-то странно кругленькая для дорогой наёмницы, каковыми на деле и являются смиренные служительницы Аризии Первопророчицы, а прочее мишура, право... Нет, не выглядела, вовсе не выглядела сестра Иммер, безоружная, достойной соперницей сестре Геране, чья свирепость гуляла притчей во языцех – от Туманного моря на севере до Ранаирской пустыни на юге.

Только зримо смешалась «истинная аризианка» Герана, когда книжница Иммер твёрдо шагнула ей навстречу. По пути перехватила вконец затюканную послушницу, отняла у неё зелень, развернула и направила к выходу ласковым тычком меж торчащих чахоточных лопаток.

И во взгляде сестры Иммер, каким она сопроводила подзащитную, сквозило: эх, ты, замухрышка! что за демон привёл тебя сюда – славить святую Аризию огнём и мечом?!

– Носишься с соплячкой... – воркотнула сестра Герана. Однако руку с топора убрала.

– Да мир с ними обеими, не заедайся. Или хочешь, упаси Единый, иметь дело с сестрой Вайрикой? – Сестра Орта опасливо поёжилась, тронула свой амулет Священного Пламени, сплюнула по сторонам, отгоняя лукавого.

– Она ж – заступница всех обиженных, сестра наша Вайрика. – Сестра Эльва повторила охранительный знак в точности. – Тьфу, тьфу, изыди, Тьма Вековечная... Да ещё к сестре Иммер у неё благоволение особое. Исцелила её от ран, после которых, говоря по чести...

– Слышь, Иммер. – Сестра Герана – не верующая, казалось, ни в Единого и ни в Противоречащего, но лишь в добрую сталь – смотрела недобро-настороженно. – Может, твоя душенька грешная давно Тьме заложена? А ты – ни сном ни духом?

Ответный взгляд был подчёркнуто кроток. Словно знала сестра Иммер истинную цену – и исцелению своему чудесному, и пересудам сестёр, и деяньям Вайрики.

– Ещё чуточку времени – и пора снимать оборотное зелье с огня, – обратилась Иммер к сестре Лиме, напарнице своей по всекухонному бдению; вернувшись к котлу, принялась крошить над ним зелень. – Неровен час пригорит – тогда сёстры съедят нас. Живьём. Вот уж разговеются.

Смешки прозвучали натянуто; даже тени на стенах застыли в унылом оцепенении.

– Слишком уж, слишком ущемляет матушка аризианскую вольницу. – Сестра Герана всё пребывала в воинственно-угрюмом настроении. – В гвардии – что приключается с командирами, имеющими манеру перегибать палку, а? Нет-нет, да и нарвутся такие на мечи своих же. И нечего, леди, за амулеты хвататься да молитвы творить. Будто я невесть какие ереси проповедую.

– Оно-то справедливо... – вздохнула сестра Эльва, впрочем, не спеша убирать руку с амулета. – Очень... гм... изменились вековые обычаи ордена при матушке Бариоле. Живём, аки лимийки: в нищете праведной.

– Ой, кто бы толковал о нищете да о праведности? – хмыкнула сестра Герана весьма скабрезно. – У лимиек все весёлые дома далуорского мира на откупе. А матушка их Гайяра – так и маячит за троном, так и шепчет в уши королю. А при нужде – кинжал в затылок неугодному: был да нет, концы в воду.

Поленья в очаге почти совсем прогорели, жар мало-помалу затягивался сизым пеплом. Мрак, давно копившийся по углам, укреплялся в намерении всецело заполонить полуподвальную комнату. Вооружившись засаленными холстинами и крякнув в унисон, сёстры Иммер и Лима стащили тяжёлый котёл с огня прямо на каменные плиты. Темнокожее пасмурное лицо сестры Гераны уже и теперь виделось сгустком мрака в обрамлении растрёпанного пожара кудрей.

– Что ни говори, – завершила свою мысль эта последняя, – в юности матушка наша ошиблась орденом. С лимийками ей куда как сподручней было бы, Единый свидетель! Скоро всех нас приохотит к новой моде расправы с недругами: не в открытом бою – но посредством доноса. А то и отравой в кубок.

– В юности матушка Бариола презирала лимиек и уважала открытую битву, – донёсся ответ с порога. – И даже не была чужда так называемой крамоле, сиречь живости ума. Ныне же... Увы ей – и увы печальным обстоятельствам жизни её.

Из полумрака коридора, с его вечно и немилосердно чадящими факелами, в полумрак кухни вступила совсем молоденькая сестра. И уже привычным движением мысли охватила Иммер все трудноуловимые несоответствия прибывшей, из коих, казалось, та соткана вся. Несомненно шли к ней и кольчуга с гербом аризианок, и перевязь с мечами; а вглядеться пристальней – с чужого плеча будто. И лицо – ещё темнее, чем у сестры Гераны, да при волосах цвета полночи – до странности не затерялось тенью меж теней, но обозначилось тихим светом. Может, просто озарила его улыбка – на диво бесхитростная, адресованная всем равно?

И уж, конечно, не укрылось от внимания, как неуютно заёрзали сёстры Лима с Эльвой, да и сестре Орте сделалось зябко подле очага. Губы Гераны изогнула презрительная ухмылка: чувствовалось, сестра прячет неловкость.

Что за опаску внушало им – всем – это юное существо с подкупающе искренним лицом?

– Айе, леди! – как всегда первой опомнилась бойкая сестра Орта. – А вот и сестра Вайрика из столицы вернулась...

– Да хранит вас Единый, сёстры, и да благословят Пророки Его. – Удивительно звучала привычная формула в устах вновь прибывшей. Не выспренно, не затёрто, да и без насмешки. Просто – от чистого сердца. И всё ж – чужеродно, что ли?

Словно привыкла она к приветствиям, выражающим то же – но иными словами.

– Что в монастыре нового? – с той же непринуждённостью продолжила сестра Вайрика.

– На охоту вот решили удрать... – сообщила сестра Лима как-то невпопад. – Завтра. Всей общиной. Присоединяйся...

– Не люблю, – коротко и резко качнула головой сестра Вайрика. (Жестом, отметающим ересь – с чего-то подумалось Лиме).

– Иммер, а я тебя ищу, – дружески окликнула Вайрика. – Не желаешь ли прочесть «Тьму над Эуреном»?

– Последнюю, незавершённую комедию Мастера Гандара?! – ахнула Иммер. Сколько она помнила сестру Вайрику – ни из одной своей отлучки та не возвращалась без таких вот ошеломляющих новостей. – Единый, разве не была она утеряна, или изъята и уничтожена?

– Ничуть не бывало. Томирела не могла не сохранить пьесу. Даже сделала копии – своей рукой. И подарила одну – мне.

– Слыхала я про этот пасквиль. – Сестра Герана всё катала на губах недобрую усмешку. – Сплошь хула на Его Величество да на Святую Церковь.

– Не без того. – Сестра Вайрика тоже улыбнулась – с каким-то тихим торжеством. – Но ведь именно такие, и только такие книги нужны людям. Угодливая лесть подобна бабочке-однодневке. Но жить в веках – правдивой крамоле, и просвещать умы, и просветлять души.

Странная тишина зависла. И – странная уверенность в том, что ни одна из присутствующих ни о чём не донесёт матушке, по приезде последней. И не потому только, что сами её (то бишь матушку) недолюбливают, говоря мягко.

Страх? Невольное уважение? Может, впрямь крамола и есть – истина? И невозможная эта смесь простоты-загадочности, бесстрашия-бесхитростности – и есть святость?
Или просто – неприязнь прямодушных аризианок к доносительству?

Молчание нарушила сестра Иммер.
– Что ж, Вайрика, Томирела Ратлин всё пишет с тебя святую Аризию?

– Попробуй запрети. – Та только руками развела безо всякой ложной скромности. Взглядом указала на исходящий паром котёл. – Вижу, Иммер, ты занята сейчас. Освободившись – не заглянешь ли в мою келью?
– О чём речь.
– Договорились. Увидимся за трапезой, сёстры.

Одарив-озарив собрание прощальной улыбкой, вновь растворилась Вайрика в закопчённом сумраке коридора, – кольчуга позванивала на ней странно мелодично.

И, не успело эхо угаснуть, сестра Лима и сестра Эльва дружно стиснули амулеты и отплевались по сторонам. Сестра Орта явно намеревалась последовать их благому примеру – но, взглянув на патронессу свою Герану, в последний момент что-то раздумала.

– «Спаси и сохрани мя, Священное Пламя, и милуй мя, святая Аризия, и огради от лукавого!» – гнусаво передразнила их всех сестра Иммер. И добавила серьёзно и грустно: – Доколе живы подобные вам – дотоле гореть Пророкам на кострах.

– Верно люди толкуют: ведьма. – Сестра Лима опасливо понизила голос. – Еретичка уж несомненно.

– Сказывают ещё – сиргентская шпионка, – добавила сестра Эльва. – Неспроста ведь черномазая. И потом: в наёмники не нанимается, в набеги не ходит – а золотишко-то звени-ит в карманах, да как ещё! Откуда его добывает? Из Сиргента – или прямиком из Тьмы, прости Единый?

– Блаженненькая, – обобщила сестра Герана тоном презрительной жалости. – Святая простота. Мне бы хоть толику её воинского мастерства, давно была бы богаче короля. А она на что таланты транжирит? Якшается со всеми еретиками Льюра и земель вассальных, милостыню им раздаёт... вот уж не было заботы – кормить свору языкатых бездельников! – Она уже не говорила – шипела. – Книжонки выкапывает с какой-то крамольной чертовщиной, за одну такую преспокойно угодишь на галеры, если не на дыбу. И добро б ещё помалкивала, так нет же – трезвонит, аки Владыка-Колокол в день Вознесения. Прямо не чает с заплечными мастерами сведаться! И всех-то готова понять-оправдать, чтоб ей многая лета! А матушка, между прочим, спит и видит, как бы её, дурёху, со свету сжить. Не будь я Герана фер Интан, если матушка своего не добьётся. В скором времени и без труда большого.

Какое-то мгновение она переводила дух – была непривычна к столь долгим речам. Однако нашла силы продолжить.
– Не-ет, леди, может, Вайрика и ведьма, и даже демоница, но при всём при том – дура ещё та!

– Что тут за беседы богохульные?!
Право, на сей раз все как одна едва удержались, чтобы не отплеваться заново. В отсутствие матушки надзор за общиной осуществляла сестра Айга. И, равно как матушка, присная её не снискала всеобщего обожания.

– Час вечерней трапезы, бездельницы, – возвестила сия блюстительница устава, неким демоном возмездия воздвигаясь в дверях. – Долго вас ещё ждать?

– Я это есть не стану, – угрюмо, напрямик заявила сестра Герана. – Орта, наплюй на епитимью, валяй со мной к эрихьюанцам. Остальные – как желают.

– Что сие значит? – отчеканила сестра Айга холодно.

Подхватив под локоток заметно побледневшую Орту, сестра Герана, неспешно направилась к выходу. Приостановилась лишь на полпути мимо верной Бариолиной наперстницы.

– Сие значит, Айга, что ты на матушкина турана похожа. Лаешь – только из-за спины, кусаешь – только исподтишка. А впрочем, айда с нами завтра на охоту к отцу Одольдо. Не побрезгуем и твоим обществом. Если только выберешься... из постели своего лорда-женатика.

Хлестнула, как бичом, слишком прозрачным намёком. И – на сей раз побледнела «непорочная» сестра Айга.

– Ну то-то. Не нарушай круговой поруки, сестрица, и не раскачивай нашу общую лодку, – резюмировала сестра Герана веско. – Иначе и у нас ведь найдётся, что порассказать матушке о твоих грешках тайных. Идущий во Тьму ищет себе надёжных спутников... Собственно, и про саму матушку да про отца Одольдо немало ходит слухов на длинных ногах. И, заметим, презанятных слухов, Айга.

По-прежнему не особенно торопясь, направилась Герана восвояси, увлекая за собой сестру Орту и нещадно дребезжа всей своей амуницией. Минутой спустя из кухни выскользнула сестра Эльва, но эта – наверняка не к выходу, а к трапезной. И вслед за нею поволокли сорокавёдерный котёл припоздавшие стряпухи.

2.

Спокойное течение медитации прорезала синеватая телепортационная вспышка. И, не коснувшись ещё неурочного гостя телепатически, Константин понял, кто явился. Мысль спешно перестраивалась с самоуглублённости на деловитость: визит Старейшины обязывал.
– Доброго дня, Вахишта.

Гостья лишь молча вернула хозяину уважительный поклон («Достойный этшивел... »). Присаживаться она не стала – да и не изобилуют лишними креслами рабочие кабинеты. Крупное энергичное лицо её достаточно красноречиво выражало укор – и тревогу.

– Суламифь, – безошибочно догадался Константин.

– Опять проповедует. – Вахишта Юэ-Лисса – Старейшина из владеющих Силой – кивнула в резкой своей манере. От движения рассыпались волосы, неярко вспыхнули: пламя, приглушённое дымом. Наставница была недовольна ученицей.

– Как печально напоминает она мне Арешу Хаффеш, – негромко и задумчиво продолжала Старейшина. – Не прийти бы Суламифи к столь же неутешительному итогу.

– Я и сам опасаюсь за сестру, достойная этшивин.

– Ареша Хаффеш была по крайней мере плоть от плоти докосмического Элкорна, ей проповеди простительны. Кроме того, став социологом Конфедерации, она раз и навсегда поняла, что ускорять естественный ход истории – тщетно. Но – Лами, урождённая конфедератка, профессиональная наблюдательница?

Субтропическая весна буйствовала на улицах Ялты, и мегаполис жил повседневной жизнью. Часть жителей разлеталась на флайерах за черту города, к местам работы: в Институт Агрономии, на Черноморскую исследовательскую станцию, к новым раскопкам, в ближайшую школу, в космопорт. Те, кто нынче отдыхал, разошлись по висячим садам и паркам, а большей частью стекались к побережью, к пляжам. Светлана, спутница Константина, даже не в Институте – на выезде трудится, дома не показывалась уже с неделю. Сын Борька в школе на планете Лирулин, вернётся, как водится, лишь на каникулы... опять станет выпрашивать у Лами «всамделишный» меч. Самого же Константина заждались уже дельфины на станции.
Привычная жизнь обычных конфедератов. Повседневный труд.

Зато вот Вахишта лично знавала и Арешу Хаффеш, и Эрихью Рамели. Тех самых, стекольщицу и купца, которых теперь на планете Элкорн, в королевстве Льюрском, величают святой Аризией и святым Эрихью.
Первопророками Единого Бога.

Сколько же лет может быть Вахиште? Наверняка – несколько тысяч. Что за польза в Старейшинах, живущих, подобно среднему землянину, два-три столетия? Через тысячу лет она включится в Реформу Элкорна, а при любом затруднении предоставит Конфедерации свой интеллект, свои знания и умения. А тысячу лет назад – она же выхватывала Первопророков из костра, уготованного им благодарными современниками. Вечная докосмическая история – нет Пророка в своём отечестве.

А до того – где была Старейшина, какие дела вершила? Родина и сограждане Вахишты терялись в неведомых пространствах и эпохах, и сама она не любила о них вспоминать. Даже в общении с такими, как, например, Константин Драгобич, – с теми, кого она в разное время обучала владению Силой.

– Вы правы, Наставница. Лучше бы Лами прошла практику, следя за тектонической активностью в районе Кракатау.

– Я права всегда, достойный этшивел. За исключением тех случаев, когда заблуждаюсь. – Тяжеловатая шутка, как обычно, прозвучала без тени улыбки. – Константин, ведь вы осуществляете связь с сестрой по поручению Академии Прогресса. И, помнится, вскоре собираетесь к ней – за инфокристаллом. Полагаю, при встрече у вас найдётся немало, гм... поводов для серьёзной беседы.

Константин согласно склонил голову. Слишком, слишком юна Лами для работы наблюдателя, с её непомерными нагрузками на психику.

3.

Кабинет, где королева давала аудиенции ему – и ещё немногим избранным, – нравился отцу Одольдо. Обстановка простая, аскетичная, по-деловому суховатая. Ничего отвлекающего, расслабляющего либо, напротив, излишне настораживающего. Никаких потайных панелей и необъятных гобеленов, за которыми может притаиться кто угодно. И – удачнейшее расположение: удалённый от оживлённых покоев глухой флигель дворца. На случай любопытства праздношатающейся публики – всегда начеку бдительные стражи из числа наиболее преданных личных телохранительниц Её Величества.

Едва ли без надёжной поддержки сумела бы юная королева, вторая жена августейшего дегенерата Дерьена Шестнадцатого, получить в полновластное владение эту редкостно уединённую комнату. Но поддержка нашлась – в лице ни много ни мало как принца-регента, королевского дядюшки и фактического правителя страны. Очень скоро опытный политик Дейра фер Кейст ар-Вэндор распознал в шестнадцатилетней Раффиде Реватской острый дипломатический ум. И – не прогадал.

За последующих четверть века регент и королева успели выявить и объединить вокруг себя не бездарных честолюбцев – но людей истинно умных, знающих, радеющих о судьбах Льюра. Всё ж нашлись такие даже среди хиреющей, избалованной вседозволенностью родовой аристократии; и среди предприимчивых, оборотистых купцов и ремесленников, радеющих лишь о собственной прибыли; да и меж монастырских книжников – амбициозных схоластов и догматиков. Украсили избранное общество и подлинные люди науки и искусства: лейб-медик Тарла Кудесник (святой подвижник, пользующий нищих охотнее, чем придворных!); Мастер Гандар, старый, беспощадно-ироничный комедиограф (да пребудет дух его в Чертогах Горних!); Томирела Ратлин, немыслимая доселе художница и ваятельница (жизненная правда, граничащая с ересью!).

Словом, вполне достаточно, чтобы ненавязчиво отстранить от всяческой реальной власти немощного Главу королевского Дома и всё его тунеядствующее окружение, исходящее слюнявой ложью восхвалений (весь «пустоцвет общества», как говаривал регент при жизни – мир праху его!). Пусть на досуге предаются пирам и разврату, только бы не расхищали чрезмерно казну. Увы, недооценил многоопытный шэммун Вэндорский венценосного племянника своего, мстительного параноика. Тайное отравление, спешно склёпанный, из пальца высосанный донос «по обвинению в измене Короне и Церкви»... Не без огня, впрочем, потянуло дымком: владетельный принц-регент и впрямь состоял в коротких отношениях с Лимой Арбалетчицей, королевой вольных стрелков из Тимильского леса. (Плоть, изломанная, искорёженная всеми житейскими бурями – и непокорённый, вечно бунтарский дух; и она, разбойница, заслуживает молитвы чистосердечной, неусыпной). И как было втолковать Его Величеству, что не ради измены это – но из-за радения за страну?! Вот и не втолковали.

Но поздно схватился Его Величество. Какими бы соображениями он ни руководствовался – политикой ли, обычной ли ревностью – по всем статьям поздно. Давно уже партия, возглавляемая теперь только королевой, была единственной серьёзной политической силой в стране.

Поддерживал эту партию и отец Одольдо, глава влиятельнейшего ордена святого Эрихью; и сама матушка Аризия, Верховная Владычица далуорской церкви. Завидный союз властей мирских и духовных; к сожалению, ничто не вечно в бренном нашем мире. Успеть бы сделать побольше – в жизни скоротечной...


...Рослая сарнийка в кирасе затворила и заперла двери за спиной Одольдо. Пройдя почти вплотную к рабочему столу королевы, почтенный настоятель поклонился с изысканной, но искренней вежливостью. И – привычно – простёр руку в жесте благословенья.

– Да хранит Единый Ваше Величество. Вы звали меня?

– Присаживайтесь, отче. – Королева Раффида кивнула приглашающе: сдержанная, уже в крови запечатлённая властность. – Вы знаете сами, в каких изменениях, касательно внешней политики Льюра, назрела насущная необходимость. И некоторые из них впрямую связаны с вопросами Истинной Веры. Не обойтись без вашего совета.

– Располагайте мною всецело, Ваше Величество. – Вновь отец Одольдо почтительно склонил голову; придвинул кресло ближе к столу.

В словах обоих собеседников сквозили простота и открытость, столь редкие в дипломатических кругах. Давнишние и надёжные союзники, они не нуждались в нагромождениях обиняков. Особенно – в безопасном уединении.

– Вы, как всегда, щеголеваты, Одольдо, – полурассеянно отметила королева.

Едва ли то же скажешь о вас, Ваше, Величество, – мысленно, с привычной грустью отозвался Одольдо. Строгие лиловые одеяния – вот ваш добровольный удел со дня гибели Великого Шэммуна Вэндорского. Да возможно ли полною мерой воздать памяти того единственного, кого любили в жизни своей, и кем были любимы. Траурное платье; и борозды морщин на лице, почти бесплотном от горя; и пепел погребального костра, сединою запорошивший волосы... сколько было вам в тот Судный день – тридцать пять, меньше? И – главное: неустанный труд, продолжение, укрепление вашего общего дела... нашего дела!

С моей стороны не постыдное ли легкомыслие – этот роскошный камзол далеко не монашеского покроя, и богатая перевязь с мечом, и холёные пальцы в перстнях? Ведь и в моей душе... да стоит ли о том.

Всё ж, ни на что не взирая, держитесь вы хорошо, Ваше Величество. Нет, не стану я возносить дифирамбы вашей якобы несравненной красоте, громоздя метафоры столь же пышные, сколь и лживые. Сами вы не скорбели ни минуты, что не рождены блистать. Зато и теперь слывёте вы одной из лучших фехтовальщиц королевства. Доселе, с оружием в руках, без снисхождения и жалости, испытываете всякую молодую дворянку, возжелавшую вступить в вашу личную гвардию. Да что гвардия! вы даровали стране будущее, так, как только может женщина. Старший ваш сын, королевский наследник – Единый с ним, несчастным: копия батюшки, не более как прикрытие для истинного вашего дара. Две младшие принцессы, плоды любви вашей и принца-регента – вот кому, совсем скоро, предстоит во всеуслышанье заявить о себе. Все лучшие задатки и матери, и отца продолжились в них. Помоги им Единый организовать тот хаос, что воцарился в стране под неусыпным правленьем последних Дерьенов и Дерьен. Мы-то, скромные служители Его, поддержим всецело...

Сквозь отвлечённые размышленья Одольдо осознал, что королева выжидательно смотрит на него.

– Какие вопросы Истинной Веры кажутся вам спорными, Ваше Величество?

Успел ещё сам подивиться глупости слов своих. Будто не всё, что касаемо истинности Веры, более чем дискуссионно. Изволь только приноравливаться к реальной дипломатии, и дай тебе Единый, если при том намерения твои чисты, и действия продуманны.

– Всё чаще сомневаюсь я: нужен ли Льюру очередной поход во Святую Землю. – Длинные пальцы королевы – пальцы фехтовальщицы и лютнистки – плясали на подлокотнике кресла почти беззвучно. – Важно ли, кто выступит агрессором: мы или Сиргент? Исход останется прежним. Вечно спорная территория – и две разорённые державы. Да и гробница Пророков посреди пустыни – это ли стратегически важный форпост?

– Воистину, Ваше Величество. Блажь теософическая – да простит мне святой Эрихью. – Не коснувшись даже амулета, Одольдо лишь головой покачал. – Увы, слишком для многих сия блажь – давняя и верная доходная статья.

– Государству в нашем положении надлежит несколько иначе радеть о влиянье своём, равно как и о выгодах. Не транжирить остатки казны на распри бессмысленные, но сохранять и приумножать свои богатства. Земледелие, ремёсла, торговля – вот опора процветанию, а вовсе не реки крови из-за различных взглядов на сущность Пророков.

– Смею напомнить, Ваше Величество, что торговые отношения с соседями у нас – зачастую – преступно расточительны. Взять хоть договор с Сарнией, двадцать лет назад подписанный вашим августейшим супругом: условия для Льюра кабальные. И доселе мы поставляем Сарнии наш строевой лес в количествах очевидно неразумных. Сами укрепляем сарнийский флот, постоянно разоряющий наши же северные границы. Коль сведём мы все наши леса в пользу враждебных чужаков – что ж останется для нашего собственного флота? А необходимость в его создании давно назрела.

– Есть лишь один путь покончить с этим – любой ценой избежать новой Священной войны! Доколе тянется она, дотоле заключать нам унизительные сделки, и разорять собственных крестьян и ремесленников, и потакать произволу владетелей. Ибо, сколько бы жертв ни пожрала война, вовек её не насытить.

На какое-то время королева прервалась; почти помимо воли стиснула незатейливую рукоять своего меча. Молчал и отец Одольдо, кивал уважительно. От дворцовых ворот чуть уловимо донёсся оклик стражи. Ответа из-за стен не расслышали ни государыня, ни негласный советник её. Охрану этот ответ, однако, устроил: резаным реллемом завизжал ворот подъёмного моста. Минуту спустя по нему прогрохотали копыта – довольно много. То ли отряд гвардейцев возвращался из дозора, то ли кто-то из вельмож со свитой – с охоты.
Двор и столица жили повседневной жизнью.

Королева подалась вперёд, с упованьем взглянула на собеседника; и поневоле залюбовался ею Одольдо, монах и политик с душою поэта. Тревога и надежда, мудрость и доверчивость оживили скорбящие глаза рано постаревшей королевы, зажгли щёки слабым румянцем: отсвет былой юности и пылкости.

– Ведаю, отче: мои соображенья здесь немного весят. Решающее слово – за Церковью. Но, насколько знаю, сама Её Святейшество не одобряет войну?

– Не всё, увы, так просто. Воистину, Владычица Аризия всегда полагала: худой мир лучше доброй ссоры. Но уж кто-кто не упустит свой куш от Священной войны – это орден святой Лимы. Как исстари повелось, им охотно подпоёт орден святого Тарлы. Не прочь неверных пограбить и элиарийцы, и аризианки, даже и многие из сынов моих эрихьюанцев... да мало ли воинствующих ортодоксов. Боюсь, все они разом способны оказать давление на самоё Владычицу. Представить только, как прозвучат её открытые призывы к миру – после стремлений прежнего Владыки, Единый ему судья, стереть эршенских еретиков с лица земли…

– «... и в распри во Святой Земле был вклад его не мал...», – припомнила королева задумчиво. – Как бишь дальше сказано о Владыке Тарле у Вильды Крамольницы? «Он, грея руки на войне, войну благословил...»

– Так благословил, что ныне проклясть её, как она того заслуживает, немалых трудов стоит. Что ж: «Во Тьме припомнится ему всё то, что он творил...» Прости, Единый, нас многогрешных.

Оба коснулись своих амулетов почти одновременно.

– Безотрадную картину нарисовали вы, преподобный отец, – заметила королева.

– Всегда есть обходные пути. – В золотистых глазах Одольдо, вопреки серьёзности вопроса, мелькнуло нечто озорующее: бесенята в янтаре. – Даже знаменье Свыше можно обернуть дипломатической уловкой. Мало у кого достанет смелости – оспаривать запрет войны, вложенный в уста Владычицы самим Единым и Пророками Его. Подобный манёвр даст вам, по крайней мере, отсрочку на год-другой.

– Что нам и требуется. До... сами понимаете. – Даже здесь, из привычной опаски, королева не произнесла вслух слова «переворот». – А после, полагаю, Святой Церкви станет не до града Ранаира.

Поднявшись из-за стола, прошлась она взад-вперёд по комнате: порывистая и величественная, столь удивительное сочетание. Остановилась вплотную к креслу собеседника. Неуместная мысль всплыла: негоже сидеть, когда стоит королева... Право, не время сейчас – для условностей этикета.

– И, отче, хорошо бы Её Святейшеству снизошло знаменье, способное удержать супруга моего от похода на Меранские острова. Что за дикость несусветная! Сарнийцы выбьют нас оттуда на второй день, да ещё контрибуцией разорят.

– Истинно, меранцы и сарнийцы – почти единоверцы. И почти один народ, хотя нравом и обычаем разнятся, как мир и война.

– Думаю, Её Святейшество Аризия – дипломат достаточно здравомыслящий, чтобы не обострять отношений с Сарнийской империей. Увы, не она – лимийки шепчут в уши Его Величества. Эти смиренные сестры готовы истреблять неверных в любом уголке мира. Особенно – если попутно есть возможность пополнить свою казну.

– Вам ведомо, Ваше Величество, что ныне я отправляю миссию за миссией на Меранские острова. Дабы собственным примером доказать королю: свет Веры Истинной необязательно нести язычникам на острие меча. Буду откровенен – не знаю, надолго ли достанет моих стараний. Ремесло дипломата, несомненно, более чем наполовину состоит в умении тянуть время. Но порою и нам не обойтись без решительных действий.

И в упор взглянул Одольдо на государыню – снизу вверх.

– Разумею – не настала ли пора решительных действий и для нас? Не следует ли подать знак Тарле Кудеснику, дабы поспешествовал он Его Величеству предстать перед судом Единого? – заявил он напрямик.

– Да не отыщет Единый, во всепрощении своём, оправданья для преступлений царственного моего супруга. Сама я горю нетерпением ускорить сие событие. – Хотя взгляд королевы вспыхнул ледяным пламенем, она качнула головой, отрицая. – Родные дочери всякий раз удерживают меня от ослепления гневом, от горячности недальновидной. Мы сильны сейчас как никогда, отче; но возможно большее. Кое-кто из высших офицеров сохраняет приверженность королю... – Она помолчала, поглаживая рукоять меча, словно холку верного турана. – Если возможно перекупить либо иным образом устранить их всех – мы сделаем это, пусть даже ценой нескольких лет. Не для того стремимся мы гасить внешние распри, чтобы из-за нашей поспешности разразилась война внутри королевства. Достаточно того, что Льюр исходит кровью в давних клановых усобицах.

Со странно оценивающим выражением вглядывался в государыню отец Одольдо...

...Не вызывает сомнений искренность вашей душевной боли о королевстве Льюрском, Ваше Величество Раффида Реватская, – пусть и чужеземка вы здесь. Невыносимо видеть вам Льюр, обескровленный неразумным правлением супруга вашего. И вместе мы все усилия приложим, дабы богатела и процветала наша земля...

Но – что чувствуете вы, Ваше Величество, зная, что скоро сами же принесёте кровного сына в жертву интересам державным? Как примирите вы в своей душе государыню и мать? Или ценны для вас лишь младшие дочери, порождённые возлюбленным вашим?

Грязным ремеслом занимаемся мы оба. И бесчеловечным. И сами же толкаем в ту же грязь дочерей ваших. Стоит ли будущее целой страны – двух юных душ, запятнанных политической мерзостью? Такою ли ценой платят – за счастье и процветание? И как знать, может, законному наследнику трона уготована лучшая участь, нежели сводным его сёстрам?

Королева обогнула стол, опустилась обратно в кресло – с выражением, как показалось, безмерной усталости...

...Если бы Дэйра видел сейчас дочерей. Орту, отроковицу пятнадцатилетнюю, наделённую дипломатическим даром Свыше. И Ринну, старшую, в стратегии весьма искусную. И как беззаветно преданны они друг другу... Если бы взглянул на детей с гордостью, и помог им советом отеческим. Если бы подбодрил меня, утомлённую, тихо прошептав моё имя. Так давно, оказывается, никто не называл меня по имени...

...Хотел бы я облегчить вам душу, Раффида, – ведь позволите вы хотя бы мне назвать вас по имени, только однажды, только в мыслях? Ибо для истинного сочувствия куда более уместно безмолвие, нежели избитые благоглупости, подобающие святому отцу. «Он смотрит на нас из Чертогов Горних, утешься, дочь моя...»
Фальшь, насквозь фальшь.

Давно скрыл Одольдо испытующий свой взгляд. И вновь посмотреть друг на друга собеседники решились не так скоро.

– Всё же... если суждено вам пережить меня, Ваше Преподобие... Обещайте, что поможете советом моим дочерям так же, как мне. Вкус власти – известно, как разъедает он самые благородные юные души. Обещайте заменить им меня. Или... отца.

– Будьте покойны, Ваше Величество. Мы-то достаточно пожили, и не однажды пробовали на вкус власть, и почести, и славу. И знаем, что вкус у них равно мерзкий: либо крови, либо тлена, либо того и другого разом. Кто другой – я не пожалею усилий, дабы и принцессы поняли это возможно скорее.

Склонившись через стол, королева коснулась руки Одольдо жестом грустной благодарности.

– Знаю, отче: Её Святейшество с готовностью благословит моих дочерей на царствие. Лимийки – те, несомненно, при первой оказии анафематствуют их, как узурпаторов... Но – что думают на сей счёт главы других влиятельных орденов, не ведаете ли? Бариола, например?

И осеклась королева; и предательским комом подступило к горлу Одольдо ненароком упомянутое имя...

...Не вы одна носите траур, Ваше Величество. Я – тоже, пусть только в душе. Бариола, Бариола, единственная моя любовь – и величайшая ошибка жизни моей...

– Простите... я была бестактна, – молвила королева чуть слышно.

– Точно знаю, что скажет об этом другая из аризианок, – для самого себя неожиданно отозвался Одольдо. – Сестра Вайрика, в миру фер Ламбет – слышали о ней?

– О, святой отец, вы неисправимы! И не столь святы, как следовало бы.

Мягкий укор – и тихая грусть: о настоящем ли, о невозвратной ли юности? Недаром в своё время прозвали его – тогда ещё только брата Одольдо – «рыжим демоном». Может статься, и теперь особенный взгляд его заставил бы биться сильнее даже сердце королевы?

Но выяснять это сейчас – подлость.

– Порою задаюсь я вопросом: не сама ли святая Аризия – сия отроковица мудрая? – проговорил отец-настоятель задумчиво-смиренно. – Пусть и уверяет она сама, будто не время ещё для Второго Пришествия.

– Святая Аризия и святой Эрихью, Первопророки, тоже были женщиной и мужчиной. Не это ли так настойчиво любите вы повторять, отче?

– Я-то далеко не святой Эрихью, Ваше Величество.

Поразмыслив, королева кивнула ему – и печально, и милостиво.
– Довольно, пожалуй, о делах. Вы мой гость. Выпить не желаете ли?
– Красного реватского, с позволения Вашего Величества. (Проклятье, и тут ни шагу без дипломатии, без ухваток царедворца!)
– Как вам угодно.

Два удара в ладоши – и на пороге выросла, ожидая приказа государыни, давешняя сарнийка в кирасе.