Зверь подстерег Пайголино в самом конце его пути по дороге мертвецов. К тому времени мальчик перестал бояться. Совсем.
К вечеру этого страшного дня Пайголино четко уяснил для себя одну вещь: привыкнуть можно ко всему на свете. Даже к страху. Даже к смерти.
Поэтому он шел себе и шел, вперед и вперед, не глядя лишний раз по сторонам. Вслушивался в шорох листвы, в птичью перекличку, тянул ноздрями воздух, стараясь уловить запахи убийцы или тех, кому удалось спастись, среди дорожной пыли, древесной прели и запаха жертв. Это было непросто — сегодня, к третьему дню того, что сам Пайго именовал не иначе, чем катастрофой, запах сделался оглушительным. Терпкого аромата живой крови среди сплетения сладковато-липких миазмов смерти Пайголино так и не чувствовал. Но он знал — расслабляться рано.
Его ждут.
Ждут в самом конце пути.
Иначе и быть не может.
Оба солнца катили по небосклону. Дорога плавно вилась среди пологих холмов, густо поросших трапарисами и мерзолкой, мимо пустых деревень и городков. Опустевшие дома провожали Пайго слепыми взглядами распахнутых окон, скрипели вслед незапертыми дверями.
Сначала Пайголино заходил в дома, пытаясь отыскать хоть кого-нибудь — но людские поселения были пусты. Казалось, что в них не осталось даже кошек и гервеев — словно питомцы последовали за хозяевами, которые вдруг снялись с мест и отправились неизвестно куда. Оставили еду на столах, не застелили постелей, не оделись для долгого пути, не взяли с собой ничего, что могло бы пригодиться в дороге.
Просто ушли.
Долго гадать не пришлось.
Уже за околицей первого из городков Пайголино нашел его обитателей. По всему видимо, всех. Без исключения. А потом находил жителей всех остальных человеческих сел, поселков и городов. Снова и снова. Опять и опять.
Сначала Пайго подумал, что сошел с ума. В известном ему мире, пусть и плохо подходящем для жизни человека, такому просто не было места. Да, мир изобиловал хощниками, которые были опасны и для людей. Да, переменчивая погода могла убить зазевавшегося путника, который не внял знакам на земле и в небе, оказавшись высосанным досуха бесчисленными хоботами смерчей-людоедов или располовиненным меч-молнией, всегда бьющей с безоблачного небосвода. Опасности таились повсюду, и за столетие в этом мире люди сумели изучить лишь малую их часть.
Но такое...
Пайго видел это впервые. Он надеялся, что никогда в жизни ему не придется видеть это снова.
Вдоль дороги, по обе ее стороны, стояли мертвецы. Утробно рыгали раздутыми желудками, выли по-волчьи, выпуская из легких зловонный газ. Тянули к Пайголино костлявые руки с серпами несуразно отросших ногтей. Хотели напугать.
Пайголино их не боялся. Ну вот ни чуточки. Убедил себя, что мертвецы не настоящие. Таких собирал дядя Кейоло, когда хотел потешить своих родных долгим зимним вечером, когда все работы по дому уже переделаны, а ложиться спать все еще рано, даром что за окнами темень.
Дядя брал прутики от метлы, головешки из камина, куриные кости и поломанные игрушки самого Пайго и его сводных сестер. Шустро приделывал к ним колесики-шкивы, связывал воедино ниточками и тонкими ремешками, превращая сор и мусор в ручки и ножки. Ручки и ножки пристраивал к шестеренчатым механизмам из старых часов и давно умолкших музыкальных шкатулок. Добавлял фонарики вместо глаз, а потом заводил игрушки ключиком.
Этих, ненастоящих, немертвых до конца мертвецов составили из частей разных человеческих тел. Взяли понемногу от каждого обитателя придорожных хуторов и деревень, предварительно перемешав разобранные на части тела, и нанизали на каркас из тонких гибких прутков без видимого порядка. Только головы со страшно вытаращенными немигающими глазами и перекошенными провалами ртов неизменно венчали чудовищные нагромождения плоти.
Творения неизвестного Пайго скульптора жили своей странной мертвой жизнью. Двигались, издавали звуки. По полупрозрачным жилкам, которые связывали отдельные части пошедших на строительство тел, бежали, пузырясь, разноцветные жидкости. Пайголино не особенно вглядывался в мешанину немертвой плоти и странных, нечеловеческих механизмов. Боялся встретиться взглядом с кем-то из знакомых, или — хуже того — родных. Боялся заметить знакомый шрам или родимое пятно, украшение или рисунок на коже. Потом устал и перестал бояться. В каждой гротескной фигуре ему мерещился размеренный ход часовых механизмов — наподобие тех, что использовал, создавая свои куклы из мусора, дядя Кейоло.
Кто-то завел все эти механизмы ключом, таким же, как тот, что человек по имени Кейоло хранил у самого сердца.
Свой ключ дядя Кейоло хранил на груди. Держал его на плетеном шнурке из кожи оксера. Шкура у оксера очень прочная. Пробить такую болтом непросто. Черепами тех, кто не смог подобраться к оксеру на расстояние убойного выстрела, или смог, но не успел этот выстрел сделать, хищник украшал свое логово.
Дядя Кейоло вернулся с той охоты невредимым. Завистники поговаривали, что дядя и не думал проявлять себя храбрецом. Год был голодным, зима — затяжной, и дяде было вовсе не до честного поединка с полуторатонным зверем. Оксер, обосновавшись в ближайшей древороще по осени, к весне сожрал всю живность в округе и ночь за ночью все ближе подбирался к частоколу. Над хутором все явственнее замаячил призрак смерти — не голодной, так от ротовых заусенцев оксера.
Когда хищник разорвал в клочья брыкунов первого торгового обоза, который пошел весенним маршрутом по чуть протаявшим путикам, и распотрошил коконы с грузом, а ямщики с трудом смогли отмахаться от лязгающей пасти чудовища факел-гизармами, дядя понял, что дальше так продолжаться не может. Он, механик, просто сделал бой-пускач мощнее, а стрелу — убойнее, и не стал подбираться вплотную. Выстрелил издали, оттуда, куда не мог дотянуться своей неслышной засыпай-песней оксер, и полдня ждал, пока тварь истечет кровью.
Почета он не заслужил. Просто остался жив сам и спас свою семью, а заодно — и не ведающих о том путников, что наводнили дорогу с наступлением весны. Накормил хуторских в самый скудный на пропитание месяц, когда заканчиваются зимние припасы, а земля еще не родит. Добрые дела не делают человека героем. Впрочем, славы дядя Кейоло никогда не искал. Просто делал то, что был должен, тогда, когда это было нужно.
Теперь, повзрослев, Пайго понимал, что нашла в этом сухом высоком человеке мать после смерти отца. И почему без тени сомнения родила ему одну за другой троих дочерей.
Где они все теперь? Пайго не знал. И не был уверен, что хочет знать. Дядя учил его не надеяться на лучшее, а жить сейчас, сегодня, здесь.
- Делай все правильно, - говорил он. - Все очень просто. Решай по проблеме за раз. Если каждый будет делать все правильно сейчас и здесь, то у всех нас появится шанс сделать все верно и завтра, в других, новых местах. И тогда мы не умрем — никогда, потому что останемся в наших детях.
- Но я не твой ребенок, - возражал Пайго.
Сначала возражал, потом перестал. Потому что Кейоло каждый раз трепал его по голове большущей ладонью, вздыхал и улыбался.
И ничего больше не говорил.
Пайголино так явственно представил себе дядин голос и прикосновение к собственной кучерявой шевелюре, что невольно всхлипнул. Взял себя в руки прежде, чем тоска одолела совсем.
Слез не было. Они кончились где-то между первый и вторым городками. Нельзя бесконечно рыдать даже над самыми ужасными вещами, если они повторяются вновь и вновь. Пустые дома, распахнутые настежь двери, ни малейших признаков сопротивления — и галерея искаженных фигур по обе стороны дороги, ведущей в никуда.
К родному дому.
В их отдаленную провинцию дуарельс еще не протянули, а потому из столичного Квенахейма курсант-первогодок Военной Академии в свой первый в жизни отпуск добирался на перекладных. На скоростном вагоне до центра соседней провинции, где заканчивались рельсы. Оттуда — на попутном аэробаллоне до последнего летного поля на границе с лесами, где полеты становились опасны из-за страж-деревьев. Дальше - уже на чем придется: на повозках, запряженных брыкунами, на почтовых вездеходах, а в последний день, когда попутный транспорт вдруг исчез, - пешком.
Добирался три долгих дня, без новостей, без вестей из дома — барахлила, как всегда в этой глуши, государственная связь, и комсиком на запястье виновато светил синим огоньком дисконнекта. То и дело Пайго косился на низкие облака — ему все время чудилось движение стремительных теней среди клубящихся башен, и мерещились странные звуки за пологом туч, словно далеко-далеко рвались ракеты фейерверка, или небесные фрегаты давали невесть по кому полный бортовой залп.
Война? С кем? Мираллакс, всеми забытая колония, не имел собственного звездного флота, а государство на всей планете было лишь одно, и само существование военной Академии было лишь данью памяти Смутным Временам, когда Галактика была охвачена паранойей и не вылезала из усобиц и пограничных конфликтов между едва заселенными мирами. Война была исключена. Поразмыслив, Пайго решил, что это у него от перенапряжения на экзаменах по тактике и судовождению, и успокоился.
Ночевал в придорожных гостиничках, а в последнюю ночь — просто в корнях дерева у самой дороги. Было по-летнему тепло даже ночью. Поутру он проснулся, миновал верстовой столб, отмечавший границу родной провинции — и оказался в аду.
По аду он шел уже третий день, питаясь чем придется, ночуя не помня где, разговаривая с самим собой.
Пайголино шел домой.
Переставляя ноги с механической размеренностью, словно заводная кукла, он миновал очередной поворот, окруженный скрипом и скрежетом, тяжкими вздохами и стоном десятков неживых глоток. Оторвал глаза от пыли и мелких камней дорожного покрытия. Увидел его.
Оксер ждал его, распахнув полную заусенцев пятилопастную пасть и капая на дорогу лиловой слюной. Бесстрастные ртутные шарики глаз кольцом окружали пасть. Зверь неотрывно смотрел на Пайго. Под пластинчатой броней шкуры вспухали и вновь опадали бугры мышц.
Пайго замер. Нож сам собой выскользнул из ножен и оказался в руке. Кобура курсантского пускача была пуста — положенное по статусу оружие, и без того предельно облегченное и ограниченное в возможностях до уровня оглушающего, он сдал при выходе с территории Академии неделю назад. Целую вечность.
Зачем я тебе? спросил Пайголино оксера. Смотри, сколько вокруг плоти. Сейчас лето, ты сыт — так зачем тебе я? Дай мне пройти, я иду домой, мне не нужна твоя кровь, а ты наверняка не хочешь моей. Мне не хватало только тебя сейчас, когда до родного дома осталось всего ничего. Я верю, что безумие, охватившее мир в те три дня, пока я был лишен известий, не добралось до нашего хутора, и что мама, и сестренки, и дядя Кейоло — все они ждут-не дождутся своего сына, которого не видели год, сына, который прилежно писал им письма раз в неделю, которым они наверняка гордятся, ведь шутка ли — паренек из такой глуши поступил в самую столичную Академию, поди ж ты!.. Пропусти меня. Не надо нам умирать. Не сегодня. Дай мне пережить этот день. Потому что если ты не пропустишь меня и убьешь, я убью тебя, пусть даже и не знаю, как, но точно убью — зубами, ногтями, этим несерьезным ножом... Ну же!
Зверь неуловимо для глаза перетек всем телом, разом оказавшись в паре шагов. Пайго явственно ощутил его запах — острый, мускусный, соленый, словно кровь.
Вот и все, буднично подумал Пайголино. Страх так и не пришел — была лишь досада, что он так и не узнает, что стало с родными. Или — узнает? Пайго усмехнулся. Возможно. Совсем уже скоро.
Он ударил зверя ножом, и оксер, едва шевельнувшись, раздробил ему предплечье неуловимым ударом челюстей.
Страшный лес из живых прутьев, унизанных частями мертвых тел, зашуршал вдруг оглушительно, как прибой омывающего столицу моря. Пайголино понял, что теряет сознание. Боль была неимоверно сильной.
Зверь навис над ним огромной бесформенной тушей, и мальчик понял, что лежит на дороге. Сам миг падения он не помнил. Сознание плыло, зрение меркло. Мир затягивала багровая муть с странно волнующимися тенями в облаках. Гротескные статуи, сложенные из мертвецов, зашевелились вдруг, придвинулись, оплывая и деформируясь еще сильнее, изменяясь. Оксер дохнул в лицо Пайго кислым, и тот изо всех сил потянулся навстречу хищнику, скаля зубы, чтобы грызть, грызть, кусать, рвать, пока все не кончится.
Оксер завизжал.
Визг был тонким, резким и жалобным. Оксеру делали больно. Так больно, что он захлебнулся собственным визгом, а потом еще несколько мгновений обоими горлами клокотал чем-то вязким и густым, как... как кровь? А потом вдруг умолк.
Умер.
Пайго открыл глаза.
Они стояли вокруг, обступив крошечную площадку, в центре которой скорчился, баюкая искалеченную руку, Пайголино. Оксер — то, что от него осталось — бесфорименной грудой лежал у них под...да, под ногами. Ничем иным эти мощные подпорки и быть не могли. Осталось от оксера не так уж и много. Пайго разглядел, как части зеленоватого, сочащегося кровью мяса торопливо исчезают в размеренно жующих, все еще ужасающе человеческих ртах. Множество рук протянулось со всех сторон, и руки эти были частично руками людей — пусть у некоторых из них не хватало ладоней и пальцев, а на части с этим был явный перебор.
Они оказались огромны. В два-три человеческих роста, широкие, тяжелые. Многоглавые и сторукие, с ритмично раздувающимися, словно гигантские меха, грудными клетками, сращенными из торсов нескольких людей.
Они двигались все еще с дерганной грацией заводных игрушек, но глаза на человеческих лицах смотрели на Пайго уже вполне осмысленно.
Некроморфоз был завершен, и кто-то вдохнул жизнь и разум в эти горы совсем недавно еще безнадежно мертвой плоти.
И ничего человеческого в них не было.
В небе висел корабль. Огромный, размером с человеческий город, пусть даже и небольшой. На выступах угловатой туши Пайго разглядел куски бортовой обшивки в цветах Воздушного Флота Вольной Планеты Мираллакс. Наверное, еще недавно эти обломки были красавцем-фрегатом.
Сам Пайголино носил те же цвета на курсантском мундире.
Вторжение, подумал Пайго. Именно таким и должен быть плацдарм для вторжения — глухое местечко без связи с метрополией, где можно безбоязненно вырастить себе армию из подручных материалов. А теперь пришло время действовать.
Миру, который он знал, пришел конец. Его привычные опасности — вроде страж-деревьев и оксеров — выглядели совсем нестрашными в сравнении с армией гекатонхейров, которых нельзя убить, потому что они уже мертвы. А их хозяева, которые преодолели бескрайнюю пустоту среди звезд, ведомые им одним известными побуждениями, казались совершенно непостижимыми существами, сравнимыми в своей мощи с богами.
Не поддавайся панике, сказал голос в голове Пайго. Голос был знакомым, и Пайголино с изумлением разглядел сквозь крови и боль, сквозь застящие мир туши сторуких где-то на самом краю света трех девочек, женщину и темнолицего, худого как жердь великана.
Они улыбались ему из далекого далека и ободряюще кивали.
Просто решай по проблеме за раз, сказал дядя Кейоло. И если ты все сделаешь правильно, мы никогда не умрем.
Хорошо, отец, подумал Пайголино, и Кейоло улыбнулся ему.
Они закончили меняться, подумал Пайго. Им не нужны новые мертвецы. Пока я жив, у меня есть шанс сделать все верно.
Он поднялся на ноги и улыбнулся прямо в мертвые лица людей, которые больше не были людьми.
Рукоять ножа плотно лежала в ладони.

Нас пугают, а нам не страшно. Умело, но затянуто и запутано.

Мнэээээээ. Если это пугалка, должен быть саспенс. Где он?

Чуть не уснула, а я на работе!

А мне понравилось. Правда, в голове, как будто мультфильм шел. Трудно себе представить такое количество трупов в реальных декорациях.
Больше всего понравилась смесь НФ и страшилки в стиле "Король и Шут"

Переборщил автор с ужасами. Сюжетной линии как таковой нет. Просто зарисовка из фильма ужаса.

Очень образно, перенасыщенно, причем образы постоянно скачут из одного в другое, вот именно не перетекают, а скачут. И главное совершенно остается непонятно, а что здесь вообще происходит? И чем все закончилось???

Очепятки и описки есть, про них не буду, это все от спешки. Начал уставать от текста, ибо шло-ехало у меня как-то нудновато, даже на собственные лыжи посмотрел и пришел к выводу, что лыжи тут не при чём, так как к концу рассказ выправился… Лучше бы он выправился в первой трети, чтобы читатель на этом трамплине долетел до финиша, с ветерком))) Повторюсь, ощущения субъективные, у меня и от многих вещей Кинга голова болеть начинает, так что близко к сердцу не принимайте…

Сюжета нет. А если автор и пытался его сотворить, то он все равно остался в голове автора. Что есть? Описание не пойми чего, и не пойми зачем. И я даже подозреваю, кто художник этого неявленного кошмара бессмыслицы. Желаю автору оптимизма,

Действительно, очень образно.
Прекрасный стиль.
Наверное, чуть затянуто.

В целом, хороший рассказ.