– Муха – сказал он, и муха умерла.
Но перед этим его кулак врезался в муху. Раздался треск ломающихся лапок, сдвигающихся мушиных позвонков. Рвались от напряжения крылья. Жужжание – глухое и болезненное – отлетело на несколько метров от его головы и навсегда замолчало, растворившись в густом воздухе бара.
Оглохшая тишина. Есть время повернуть голову. Настроить взгляд.
Там, за стойкой суетится неловкий бармен. То и дело роняет на пол куски льда, со второго или третьего раза прилаживает крышку шейкера и судорожно сжимает мышцы – руки ходят вверх-вниз, вверх-вниз, не принося глазу никакого удовольствия. Мгновение передышки, пожалуй, что и воображаемой, закончилось, и в уши снова полились звуки, так, что каждый теперь мог лучше узнать строение собственного тела. От оглушительных ритмов сердце сжималось быстрее чем надо, вздрагивали легкие, где-то ниже извивалась печень. Звуки разбирали на десятки кусков, каждый – отдельно, все – вместе. Разом, разом, разом... И вздрагивать. Быстро вздрагивать. Быстрее и быстрее дрожать так, как дрожали далекие тени на танцполе в зеленых, красных и еще каких-то ненужных лучах.
– Эй, привет!.. Привет, говорю! Привет! – слева дергали за рукав. – Оглох? Клево здесь… Эй! Тебя как зовут?
Маленькая девушка в ритме вздрагивавших у нее внутри органов сначала запрыгнула на барный стул, потом сползла, пододвинула ближе, снова запрыгнула, резко развернулась, увлекая крутящееся сидение за собой и – теперь смазливо улыбалась, поставив локоток на стойку, глядела в глаза. Теперь она была ближе к нему, чем бармен, чем тени по правую руку. Она – ее глаза и губы – были ближе, чем даже стакан виски.
– Тебя как звать? Меня – Ленка. Хотя на самом деле я Алена, но мне так больше нравится. Тебе разрешаю звать меня только Елена Прекрасная. Слышишь? Елена Прекрасная! – кричала она в лицо. Даже язык было видно.
Лукавство ее сквозило отовсюду: из подведенных глаз и слипшихся ресниц, из пухлого ротика и даже, казалось, из ушей, за которые ему захотелось оттащить это лицо от своего. Дальше – на метр, на два, а лучше еще…
– Подумаешь, гордый какой. Чего уставился? Глухой – так и скажи, нечего впериваться. Ой, смешной! А ты знаешь, у тебя глаза смешные! Они разные! Так это надо исправлять… Хотя по мне и так хорошо. Ты даже какой-то загадочный становишься. Сидишь вот так и…
– Муха – едва слышно прошептал он.
– Что? Я не слышу? Музыка. Что говоришь? Миша? Так тебя звать? Здорово, а я Лена. То есть Елена. Прекрасная, слышишь? Пре-кра-сна-я, слышишь? Пошли танцевать.
Она сделала хороший глоток из стакана с виски, поморщилась и неловко соскользнула со стула, оставив поначалу на нем край своего легкого платьица.
Это правда, сейчас все носят легкие платья – снаружи лето и даже по ночам на городе душное покрывало остановившегося воздуха. И светло. Куда светлее, чем здесь. Фонари разбрасываются светом, фары машин тоже… Разбрасывают, не успевая остановить свет даже резким ударом по тормозам. Свет режет воздух. Звук тормозов режет воздух. А воздух стоит на месте, раз и навсегда замерев в проеме подъезда. Он может только смотреть, как его режут.
Волнами – все громче и громче – накатывала музыка – это его тащили за руку в самую гущу извивающихся тел. Били по глазам зеленые лучи. Тени обретали плоть, плоть обретала яркие летающие платья, белые и красные рубашки, постоянно загорающиеся и потухающие блестки, и каждый раз – раз за разом – взметались вверх согнутые в локтях руки, тело делало приставной шаг, неестественно изгибалось, и руки вновь взлетали вверх.
Стой здесь. Остановись. Не двигайся. Да ты и не можешь. Пусть мир летит вокруг тебя, рядом – ярче, а там, дальше – все больше затухая в арках и плесневелых залах старого подвала, где когда-то давно, наверное, был винный погреб. Раньше здесь одиноко икали пьяные слуги или редкие заезжие гости. Раз в неделю или две орал хозяин. Здесь не было цветов, кроме темно-коричневого и еще более темного – зеленого. Здесь была тишина, и не было резкого света, который каждый раз разрубает тебя пополам своей ядовитой лазерной сталью. Воздух когда-то стоял здесь на месте и был сырой, в нем не было запаха пота. В нем не было летающих рук, пьяных рож, проносящихся мимо, в нем не могло быть мух. Мухи не любят сырость.
От одного из прыгающих тел неслось: «Клево!». От других сквозило маргаритовское: «Свободна!». От него пахло сосредоточенностью пациента, который под слабым наркозом пытается почувствовать каждое движение скальпеля хирурга, копающегося в его теле.
А теперь – уходи. Уходи отсюда. Иди на улицу, под фонари. Скоро взойдет солнце. Жажда, мучающая тебя, не пройдет. Она станет больше, и треснут твои губы. Но там твое место. Там умерла твоя муха.
Сорвался с места – лицо, рука, чья-то потная спина с прилипшей рубашкой. Обогнуть, обойти, бежать. Мрак расступался перед ним, людей становилось все больше. Спины вытягивались, руки тянулись к потолку, касались его, упирались в него локтями. До потолка дорастали головы, и бились в него. Гремела музыка пустых голов, пытающихся проломить потолок и обрушить старые камни свода. Он споткнулся о чью-то ногу и упал. Тела подскочили и выросли. Теперь перед его носом чья-то огромная ступня упоенно и ритмично долбила каменный пол. Бежать.
Вот лестница, один пролет, перил нету, сверху горит лампочка и, кажется, жужжит. Последняя ступень. Вдруг резкий электрический звон рамки металлоискателя. Но он уже открывает дверь. Свет…

Человек, прогнавший свою жену, открыл глаза. Четвертый раз вставало солнце по правую его руку, принося тишину на эту равнину. Малый зверь прятался и уходил под землю, большой – завершал охоту и удалялся на покой. Глаза после недолгого и страшного сна нехотя соглашались различить край небольшой деревянной площадки, венчавшей высокий помост. На площадке лежал человек, прогнавший свою жену. Далеко слева спокойным серо-зеленым цветом загорался лес. Больше вокруг не было ничего. Природа пока еще мирилась с нелепым творением людских рук – деревянным помостом в четыре человеческих роста, выстроенным здесь по приказу старейшины. Для наказания. Для испытания светом, воздухом, дождем и ночью человека, прогнавшего свою жену.
Воды не было, и давно уже треснули губы его, а язык распух от солнца и воздуха, приносившего ему только сушь. Вечность назад он пытался спать днем, а ночью пить кожей прохладу, но четырех путешествий солнца по небу хватило, чтобы понять: днем он мог лишь ненадолго забыться. Утренний час – время, когда первые лучи осторожно ступали по его коже. Не вспугнуть, легко, на самых носках, обутых в тончайшие кожи, они пробирались по кончикам пальцев, восходили на бедра, едва касались груди. Осторожно пробовали, топтались на месте, словно жалея пока уже обожженные ранее части. Но выше солнце, и смелости все больше в них. Вот первый отважный взбежал и согрел щеку. Второй отвердевшей поступью прошелся по носу. За ними ринулись остальные, ровным светом покрывая иссушенное тело. Маленькими руками своими доставали и жгли влагу, скопленную за ночь. Так начинался танец солнца на теле, подобный тому, что когда-то танцевал и он сам, заклиная духов огня. Он кружился и пел тогда, вскидывая вверх руки, согнутые в локтях, приставляя ногу, отступая другой и снова вскидывая вверх руки. Но это было очень давно.
Теперь же человек, прогнавший свою жену, встал. Он смотрел на лес, где когда-то жил в своем доме, защищенном тенью деревьев, а его жена жила с ним, защищенная тенью мужа. Много солнц назад он стоял точно также, но крепкий и сильный, готовый прямо сейчас бежать до края известного ему мира, точно сорвавшийся с ветки плод несется к земле, не зная усталости.
– Муха – позвал он жену.
Она вышла из дома. Легкая, переливающаяся зеленым и красным, ткань обвивала стройное тело, и отдельные нити то загорались, то потухали в такт поступи. Вышла сразу, чуть склонив голову в знак почтения к мужу. Ни слова не говоря и зная цену словам, поднесла ему кувшин с водой. Улыбнулась, единственная понимая и чувствуя его настроение, зная течение быстрой крови в его теле, его силу...
Солнце приближалось к зениту, когда человек, прогнавший свою жену, очнувшись, повел плечами, так что затрещала сухая кожа. Полшага до края деревянной площадки и по одному на каждую ее сторону – в движении он пытался найти какой-то смысл. Солнце обходило небо, он обходил свой маленький мир. Из их согласного движения родились звуки. Сначала глухие удары ног по дереву, затем ответное слабое жужжание где-то далеко наверху. Творилась магия. Мир измерялся. Мир равнялся теперь четырем шагам. Не существовало ничего вовне, и внутри было бы пусто, если бы не человек, прогнавший свою жену. Если бы он не заявил свои права на этот мир, переведя его на собственный язык. Но сколько еще пройдет времени, пока человек не назовет этот мир словом, окончательно подчинив его себе?
Ноги больше не двигались, подогнулись, тело опустилось где-то на южной стороне мира и снова замерло, пытаясь справиться с разливающейся слабостью и болью. Перед тем как закрыться, глаза – привычно для умирающего человека – заглянули за пределы его мира – там родилось движение.
От западного леса отделились две точки. В пылающем мареве плыли они, увеличивались в размерах, то сливались в одну, то вновь расходились. Из точек вырастали головы, отделялись ноги и руки, в руках были большие корзины. Треск от ломавшихся под их ногами сухих растений нарастал и смешивался с треском сухих старых голосов:
– День проходит. Шепчет, горит, выгорает.
– Прохлада идет. Человек к ней льнет.
– Жуки, саранча, час зари, час заката. Жаждет расплата.
– Пить убаюканный ветром хочет.
– Жарится жук на огне…
Голоса подходили ближе, пока не остановились внизу, у подножия мира. Бессвязная речь двух сумасшедших старух, живших на самой окраине его деревни, как шуршащая струя песка, уносила мысли далеко отсюда. Человек, прогнавший свою жену, знал, что они принесли ему воду. Знал, но не в силах был пошевелиться. Змеями обвивались слова вокруг толстых бревен, ползли наверх, переваливались через деревянный край и спешили к нему. По трещинкам кожи расходились они ручьями, не приносящими влаги, достигали ушей и летели куда-то дальше, гулко хлопая выросшими вдруг перепончатыми крыльями – хлоп-хлоп-хлоп. Так старухи били ладонями по деревянным сваям, пытаясь звуком привлечь, оживить, одарить того, кто, скорчившись, лежал наверху и мог лишь слушать.
– Верится, вертится солнце, не знает покоя.
– Смертью пронизан твой мир. Ужели пришла?
– Радостно сумрак спешит освежить и награду вручить.
– Верится, слово найдет, лишь последняя капля исчезнет.
Голоса удалялись.
– Верится, слово найдет…
– Эй! Куда прешь?
Резко изменив направление, явно не по своей воле, он ударился о стену дома, отскочил и распластался на асфальте.
– Эй, чудик? Пить надо меньше, слышь? Нализался, мать твою…
Асфальт был холодный. Где-то совсем близко текла жидкость – кажется, его собственная кровь. Но свет остался почти прежним. Он упал прямо под фонарем, в самом центре белого пятна так, что на высоте четырех человеческих ростов над ним, не мигая, горела безликая электрическая лампа.
– Ты живой, парень? Ну, прости, ладно. А черта ты прешь, точно псих какой? С тобой все нормально?
Попытался встать, но голова только бессильно откинулась обратно и ударилась об асфальт с поразившим его глухим звуком.
– Вставай, хорош лежать. Разлегся, отдыхать он тут собрался. Ничего ж не случилось, правда? Ты как?
Сильные руки, мелькнувшая перед лицом рыжая борода и грубый голос оторвали его от земли. Кряхтя, вместе с бранью и перегаром, из легких великана вышел воздух, руки вздернули за подмышки ослабевшее тело, и неуклюже расставленные ноги вновь начали ощущать вес.
– Стоять, кому сказал. Стоять – уговаривал рыжебородый. – Вот так, отлично. Ну, за шишку прости, а в остальном – до свадьбы заживет. Почистить тебя бы только надо. Парень. Слышишь? Па-рень, слышишь меня? До дома дойдешь? До дома спрашиваю, дойдешь?
Голова опустилась, и рыжебородый счел это за кивок.
– Ну, вот и отлично. Хватит шататься, дуй домой. По одежде вижу – дом у тебя есть и дом неплохой. Скажи спасибо, что на меня наткнулся, а то бы избили, да ограбили почем зря. Ну, все, дуй, пока!
И он остался один в самом центре круга фонарного света. Один шаг – и он выйдет за его пределы. Там начиналась улица и наполнявшие ее звуки машин. Гул. Звон. Шорохи. Стоны. Редкие визги. Какие-то щелчки, треск. Чьи-то слова – много слов, лишних, ненужных, давным-давно переставших что-либо означать. Давным-давно передающие только безжизненную схему предметов, а не их суть. Слова пусты, как пусты были головы, исторгавшие их наружу.
Коридор из стен-скал вырастал перед ним. Стены жили своей жизнью, мигали красными окнами и зелеными рекламными вывесками, а по их поверхности бродили тени. Ноги пока еще слушались, и шагали вперед. Вперед… Куда?
За угол, прямо и через дорогу – к тому перекрестку, где четыре дня назад машина сбила его жену, которую он выгнал из дома. Тот вечер был очень долгим. Они спорили, ругались, орали друг на друга, пока, наконец, не было сказано последнее слово. Его слово. И она ушла. Спустя какую-то минуту он выбежал за ней, сбежал по лестнице, распахнул дверь подъезда и замер. На его глазах белое платье взвилось вверх, подброшенное страшным ударом машины и неуклюже упало на дорогу. Из темноты подъезда смотрел он на залитый светом перекресток, в ушах звенел визг тормозов. И свет резал его на части.
Теперь он медленно вышел на то самое место. Машины объезжали его, водители покрывали бранью, а он, опустившись на колени, гладил рукой шершавый асфальт. Гладил и не мог остановиться, пока…
– Муха – позвал он…
В ладонь впилась заноза из грубо обструганной доски деревянного помоста, возвышавшегося на четыре человеческих роста над землей.
Четыре солнца назад он сказал:
– Уходи – и она ушла.
Задолго до этого на ее лице появились тени. Она отводила взгляд, долго смотрела в сторону. Она разбила кувшин с прозрачной водой, который каждый день выносила ему. И ушла. Больше он ее не видел.
На пятый день человек, прогнавший свою жену, в последний раз открыл глаза. Последнее солнце этого мира уже не обжигало, как раньше. Он усмирил пляски солнечных духов, разговаривая на одном языке с воздухом, ночью и солнцем. И настало время дождя.
Капли падали с неба, наполняя мир звуком и прохладой. Как в барабаны били они по дереву, били в сухую траву и колючки, убивая их с тем, чтобы возродить заново. Избиение влагой, прощение и очищение через воду предстояло пройти ему в последний день своей жизни. И словно в ответ на плачущее небо, его глаза наполнились слезами. Небесные потоки смешались с последними каплями раскаявшегося человека, прогнавшего свою жену. Он плакал вместе с дождем во всех мирах. Здесь, на деревянных досках, там, на почерневшем вдруг асфальте и еще в тысячах других миров. Как вдруг из груди вырвался крик:
– Муха, прости! Прости!

Старейшины рассказывали потом, что именно так родилось прощение. Вместе со словом «Прости», несущим с собой искупление и счастье. Счастлив мир, где это слово осталось живым. Пока еще не стало слишком поздно…

Почему, вне конкурса?

Да. Присоединяюсь к вопросу. Автора тогда давайте.

А название привлекло? )))

Так пожелал автор.

Не дам.

))))
Привлекло, что внеконкурса и без автора.


То есть одного борзого котенка мало было. Блин.
Я и так знаю Это Джон. Автор - выходи.

Я не ем котят. Конечно же мало. ))

Гюльчатай открой личико

Это народное творчество, поэтому - без автора ))

Это писал Железная маска. Сила воли железная, никак не колется, что это его творчество.

Мне очень понравилось. Только я не поняла, о чем написано. Судя по всему это братья Ceniza. Это она пишет красиво, но я не фига не понимаю о чем. Смысл ускользает и я чувствую себя полной дурой.

ненене, не я. я в конкурсе
слишком размеренный текст для меня

Сейчас пройдусь по тексту "злобным Белинским" - расколится ))

Значити, ниачом ))

не факт. м.б., текст для другого читателя.

Ага, трескучие ломающиеся лапки ))))

Каких каких?

Да, жужание часто летает.
Сидишь с удочкой на берегу и летает вокруг тебя одно жужжжжжание )))
А что кто-то пукнул? Почему воздух густой стал. Я вообще раньше никогда не видел густого воздуха.
Да, иногда заводские настройки взгляда сбиваются. И его частенько приходится настраивать.

На онанизм похоже.

Я вот, кстати, тоже когда заливаю в уши немного звуков, тоже начинаю узнавать строение своего тела.
Врачи говорят это нормально, главно чтобы не
И не

Не знаю, для какого читателя.
Но со стилистикой здесь не просто беда. Очень большая БЕДА

да у мухи есть скелет, позвоночник и черепушка


накурили


не буду комментировать

да у мухи есть скелет, позвоночник и черепушка


накурили


не буду комментировать

Только он хрустеть будет, а не трещать.
Хотя фиг знает вот у этой может и трещит электричеством )))))

Спёрли. Воздух спёртый.

"Воздух, наполненный густым табачным дымом"

Я этого не вынесу ))

Ладно я анонимно, а потом скажу, что это комментарии Сивер.

А вот некоторым понравилось. И даже назвали красивым текстом. Красивый - это какой? Стилистически чиссый и прозрачный как конденсат на бутылке пива. =Р



Вот так-то, Лилэнд.

Он не понимэ, шо такое тропы и метафоры.

Позвоночник у мухи - это сильно. Это шоковая терапия. Какие уж тут метафоры.

Позвоночника у мухи точно нет, но есть грудь!
Удивительный рассказ, написан женщиной, навеян некой обидой на мужчину. Так его! Так! Пусть просит прощения.
Прощение... ээх, это очень сложно, на самом деле, понять и простить.

Я-то понимэ, что такое тропы, только тут не тропы.
А Кривотропы )))

Да, я тоже часто встречаю девушек с дрожащими органами.

Губоглазая крсавица прям. А почему только глаза и губы были ближе. А нос что дальше был. Нос у нее видимо на затылке остался после этих кульбитов в ритме пляшущих органов
Бррррр. Змеюка какая-то с языком. А зубы не видно было?
Парень любит таскать девушек за лица?

А до этого глотки почему-то были плохие.

Не, здесь нормально. Всё нормально. Это троп.
Я когда соскальзываю со стульев, всегда по началу на них оставляю край джинсов.

А внутри осень...

То есть шагало к судебным приставам? ))))))

Логично. Какие же руки могут летать в стоящем воздухе.

Троп. Всё впорядке.

Здесь опять трещит что-то.

Ходячие голоса это нормально. А как еще голосам передвигаться?


Итог.
С тропами перебор. Они здесь к месту и ни к месту. Я понимаю желание автора сделать красивый атмосферный текст. Но прислушайтесь к некоторым фразам. Они иногда звучат смешно. Вообще тропами слишком сильно нельзя увлекаться. Здесь автор увлекся и вот что получилось. Хотя без этих несуразностей рассказ был бы очень сильным. Эмоционально сильным. Жена любившая мужа, который ее прогнал. Она погибла. Он раскаялся. Идея хороша. Только я не понял, она сама под машину сиганула или это несчастный случай? Много и стилистических корявостей в тексте, которых никак к тропам не отнесешь. В общем мой приговор такой. Рассказ был бы отличным если бы многообразие тропов и хромающая стилистика.

И это точно не Братья.

Это она стояла уже на полу, а подол платья еще лежал на стуле.
Стесняюсь спросить, какого размера?


Мне становится страшно, меня вы тоже немножко похвалили.

А на фига он там лежал? ))))))))

000000.4-того )))

Обычная муха ма-ааленькая, и она маленькая, даже если большая. Авторская муха сразу воспринимается как оччень ба-ааальшая муха. Вырастет ли при этом у нее позвоночник? Этта на вряд ли, а вот экзоскелет получится будь здоров, не кашляй! Тогда кулаком ГГ такую муху точно не прибьет - тут требуется битва как с "Чужими". Эх, автор упустил такую возможность!

В результате будем гадать: ГГ есть человек, принявший изрядную долю мухоморов на грудь? Или он - мумия, например, Муммий из троллей? А мож оно зомби? Кто-то ж грозился написать про зомбей.

Но написано занятно, киношно.

Размер зависит от самой мухи. Обыкновенная биология. У мух и некоторых других насекомых к груди крепятся крылья, лапки, и голова с фасеточными глазами. А звучит правда, смешно - грудь!

Что-то притягательное в этом рассказе проскальзывает - больше во второй части, но мне не все понятно в тексте. Особенно в начале целый абзац непонятен.

– Муха – сказал он, и муха умерла. - Непонятки.


Оглохшая тишина. - Непонятки
. Неудачный эпитет.


А вот этот абзац мне, как читателю, непонятен вовсе:

... Там, за стойкой суетится неловкий бармен. То и дело роняет на пол куски льда, со второго или третьего раза прилаживает крышку шейкера и судорожно сжимает мышцы – руки ходят вверх-вниз, вверх-вниз, не принося глазу никакого удовольствия. Мгновение передышки, пожалуй, что и воображаемой, закончилось, и в уши снова полились звуки, так, что каждый теперь мог лучше узнать строение собственного тела. От оглушительных ритмов сердце сжималось быстрее чем надо, вздрагивали легкие, где-то ниже извивалась печень. Звуки разбирали на десятки кусков, каждый – отдельно, все – вместе. Разом, разом, разом... И вздрагивать. Быстро вздрагивать. Быстрее и быстрее дрожать так, как дрожали далекие тени на танцполе в зеленых, красных и еще каких-то ненужных лучах...

Далее в конце:

Человек, прогнавший свою жену, открыл глаза. Четвертый раз вставало солнце по правую его руку, принося тишину на эту равнину. Малый зверь прятался и уходил под землю, большой – завершал охоту и удалялся на покой. Глаза после недолгого и страшного сна нехотя соглашались различить край небольшой деревянной площадки, венчавшей высокий помост. На площадке лежал человек, прогнавший свою жену???. Так сколько человек лежало?

, Далеко слева спокойным серо-зеленым цветом загорался лес. Больше вокруг не было ничего. Природа пока еще мирилась с нелепым творением людских рук – деревянным помостом в четыре человеческих роста, выстроенным здесь по приказу старейшины. Для наказания. Для испытания светом, воздухом, дождем и ночью человека, прогнавшего свою жену. - Здесь тоже непонятки с испытаниями.

А почему здесь непонятки?
Начальная фраза, кстати, влюбила меня в себя.
Правда последующее... того... обратно, значит.

А почему автор не отвечает критикам с Анонимного ника? Опасается разоблачения?

Вы не одиноки

Действительно к этому рассказу нельзя подходить формально как к другим обычным рассказом, это очень красивый поэтический рассказ, о боли, такой душевной боли, которую невозможно искупить во всех мирах. И что вы прицепились к "хрусту мухи", здесь нельзя это понимать дословно, он звал свою жену Мухой, поэтому здесь под треском слышится не треск самого насекомого а треск позвоночика жены, попавшей в аварию! И здесь я бы поставила бы точно 5 за соответствию теме. Замечательный рассказ!

А может, Казимир?

+1


Да Кхмер это. Он такие тексты пишет со словесными вывертами.

Относительно сабжа - истории о магии слова, а тут таких тем несколько, да и я бы выбрала тоже, ручки уже тянулись, ибо на другие фантазии бы не хватило.

Недавно читала "Недотепу" Лукьяненко. Собссно по причине того, что встречала цитаты их книги в другой, по НЛП. Повесть на 7 из 10, но именно это "слово = магия" очень хорошо прописано.

Почитала комменты к этой теме. Вот мне, лично, все понятно. Контраст от длительного повествования и мало прописанной концовку как в анекдоте, длинном и специально тянущемся ради одной единственной фразы.




Не издевайтесь над кхмером. И я так впервые его рассказ похвалила.

А, чуть не забыла. Про силикон... На глаз нельзя сказать, есть силикон или нет. Щупать надо.

В остальном описание девушки с красивыми ногами вполне в духе размышлений быдла ГГ.

Еще плюс - описание температуры удалось.)

Это не мой текст.

Но чей же, чей же это текст? Прямо любопытство съедает!

Я конечно как всегда ошибаюсь, но по стилю автор чувствуется тот же, что написал Вставайте. А насчет того авторства у меня две версии. Но поскольку по одной версии автор не мог написать про муху, значит он написал Амфангвардасворт. Следовательно, остается один вариант.

Давай свои версии, а то я лопну скоро.





Я понимаю, пауза и все такое, но где версия? Женемажпасижур

Давайте пойдем простым логическим путем. Один автор написал два рассказа. По ощущениям это Муха и Вставайте. Во "Вставайте" подозревали Тафано, но про муху она определенно не могла написать, тем более что Аноним в комментариях к Каменным зомби употребил слово, которое, кроме Тафано и героев сериала про Одессу, никто не знает. Все остальные рассказы распределены с вероятностью в 99%. В итоге получается, что про муху написало Это.

Извините. Я как раз манж.

Это убьет то - он, мужчина
Но с Тафано они похожи, и у меня есть свои версии, чем определяется общность взглядов


Пр ап

Опять клоны мерещатся?

Не. Тут другое. Тут два человека.

Тафано не тот человек, который будет клонироваться.

Поделитесь

А вы мне что?

Ну меня вы подозреваете в том, что весь форум, включая вас - мои клоны тут голос разума бессилен