Самоходные сани замерли возле забора из витых, словно плетистые розы, медных прутьев с припорошенными снегом шишками на концах. По дороге мела позёмка, а солнце так неуверенно выглядывало из-за снежных облаков, что казалось, будто господин Фурсиков приехал не в глубь Сибири, а на туманный Альбион. Кряхтя от досады на скверную погоду, Фурсиков вывалился из тёплой неги плюшевого пледа прямо в снег, замочив при этом все четыре лапы, два зелёных сапога, и такого же цвета дорожную накидку. Саблевидный хвост медленно описал круг, выразив недовольство оплошностью хозяина. «Не собачье это дело по заграницам мотаться, – подумал Фурсиков отряхиваясь. – Не ровен час, простужусь ещё, – он достал свой саквояж и в сердцах топнул. – Вот уж назначили, так назначили!»

Фурсиков осторожно прошёл вдоль красивого забора, который был выше его на полтуловища, пока не заметил калитки с колокольчиком. Недолго думая, он позвонил и стал ждать. Прошла минута, вторая – никто не открывал. Пёс, переминаясь с лапы на лапу, позвонил ещё. Тишина... Только снег стекольной крошкой больно хлестал по спине, норовя сорвать накидку и унести её прочь по дороге в сторону тёмного леса. Синие ели поскрипывали, ветер устрашающе завывал, а холод кусал за самые чувствительные места. Фурсикова никто не встретил, хотя были должны. Пёс с сомнением посмотрел сквозь прутья решётки, через которые пробивалась вата плотного тумана. Решившись, он перебросил саквояж, подпрыгнул сам и, не рассчитав, зацепился за остроконечную шишку накидкой. Та разорвалась и повисла тряпкой, Фурсикова же приложило сначала об забор, потом об гравийную дорожку.

– Ох… – вырвалось у него и покатилось эхом между лавочек и газовых фонарей, между деревьями и сочной, зелёной травой, рассеивая пелену, наполняя воздух вкусным цветочным запахом. Пёс с удивлением почувствовал, что зима сменилась тёплой весной или даже летом. Маленькие птички похожие на колибри кружились возле бутонов. Пчёлы и бабочки порхали с красного мака на жёлтый, а за уликами, которые стояли под раскидистым дубом, простиралось озеро с белыми лилиями. У Фурсикова невольно округлились глаза, и он стал с восторгом осматриваться, совсем позабыв о неприятности, произошедшей с ним мгновение назад, о своём саквояже и о хвосте, пляшущем чечётку. К счастью, туман совсем отступил, обнажив полностью парк и белесые стены особняка. Особняк привлекал внимание в первую очередь своими необычными лестницами. Они будто росли из земли и упирались в небо, а между ними, на площадках, были окна и двери, арки и колонны, мрамор и позолота.

«Чудесно, как же чудесно, что я согласился, – подумал Фурсиков, подходя вплотную к особняку. – Какое замечательное место! Из меня выйдет отличный управляющий Календаруса».

Думая так, он стал обходить по дорожке сверкающее великолепие, насвистывать себе под нос приятный мотивчик и подкручивать длинные усы. Его радость длилась недолго. Фурсиков вышел на задний двор, где от фасадной роскоши не осталось и следа. Картина, развернувшаяся перед ним, была весьма неприглядной. В грязном бассейне плавали обёртки от шоколадок, пустые бутылки из-под шампанского, ликёра и вермута, на кустах хаотично висело бельё, а рядом с бассейном тянулись змейки пепла и бычков. Завершал бедлам огромный шезлонг, на котором развалилась лошадь в солнцезащитных очках. Её задние копыта были скрещены, а передними она держала бокал мартини. Неловкое молчание нарушил хруст оливковых косточек.

– Здравствуйте, – сказал Фурсиков сконфуженно. – А вы?..

– А я Любава, – ответила лошадь прожевав. – Хранительница очага и по совместительству дворецкий на две тысячи четырнадцатый и пятнадцатый года.

– Помилуйте, но мне Сова говорила перед тем, как передать свой пост управляющего, что каждый новый год будет другой хранитель.

– Сова заблуждалась.

– Позвольте, но как? Есть же календарь… – удивился Фурсиков.

– Календарь не в тренде, – перебила его Любава. – У нас сейчас тред-юнион! Всё решает большинство. Тред-юнион решил, что я буду ещё год здесь… ммм… пахать! Так что без обид… эээ…

– Господин Фурсиков Третий, – представился пёс.

– Без обид… господин… О, Фурси! Так и короче, и как-то по-семейному, да и на «ты» надо перейти, нам ещё не один месяц тут спину гнуть. И вообще, бери бокал и присоединяйся, – Любава довольно заржала, плеснув себе ещё мартини. – С приездом, дорогой Фурси, – сказала лошадь и, отсалютовав, сделала большой глоток.

Фурсиков задумался, что-то тут не сходилось.

– Простите, Любава, а не приходил ли кто-нибудь ещё?

– Нет, никого не было.

– А может, вы не заметили…

– Фурси, милый Фурси, да чтобы я не приняла гостей? Да быть такого не может! – Любава сменила позу, перекинув задние копыта с одного на другое, и с чувством запела:

Мой костёр в тумане светит,
Искры гаснут на лету…
Ночью нас никто не встретит,
Мы простимся на мосту.

Фурсиков постоял немного в растерянности. Что делать с подвыпившей лошадью он не знал, а его предшественница Сова была уже далеко – посоветоваться не с кем.

«А всё-таки, вдруг там кто-то ждёт возле ворот со стороны входа для хранителей и не может войти», – подумал Фурсиков и обратился к Любаве:
– Любава, подскажите, пожалуйста, где ворота хранителей?

Лошадь кивнула в сторону противоположной стороне, из которой пришёл Фурсиков, и продолжила петь:

Ночь пройдёт, и спозаранок
В степь далеко, милый мой,
Я уйду с толпой цыганок
За кибиткой кочевой.

Фурсиков развернулся и, чеканя шаг, пошёл к видневшемуся между стволами деревьев забору. Под подошвами хрустел гравий, настроение портилось, а хвост волочился верёвкой. Не так он представлял себе свою службу. «Нести счастье и радость в каждый дом – вот истинное предназначение Календаруса, – увещевал его дедушка много лет назад. – От того, как будешь управлять им, и от того, найдёшь ли ты общий язык с хранителем очага – зависит многое…». С Любавой найти общий язык не получалось. Фурсиков задумался и не заметил, как упёрся в кованые стебли калитки хранителей. Пришёл он в себя от пронзительного звона колокольчика. С усилием, подняв тяжёлую щеколду, толкнул калитку. Та со скрипом отворилась, обдав Фурсикова морозной свежестью.

– Апчхи, – чихнул пёс и уставился на большой сугроб, с которого на него шрапнелью летели снежинки.

Сугроб пошевелился и на Фурсикова укоризненно глянули четыре глаза. Два сверху и два снизу. Последние, можно сказать, были на уровне расширившихся от ужаса глаз пса, но пёс от испуга подпрыгнул, выскочив из своих сапог, чем воспользовался снежный холм, поймав Фурсикова в полёте и больно сжав ему грудь, выросшей из снега лапищей.

– Тварь ли я дрожащая, или право имею? – раздражённо спросил сугроб. Под верхними глазищами возник провал с кривыми зубами.

Пёс в панике заметался и заскулил, беспомощно болтаясь в воздухе.

– Тварь ли я дрожащая, или право имею? – повторил вопрос сугроб.

Фурсиков испуганно выдавил.

– Имеете…

В тот же миг Фурсикова отпустили, а сугроб метнулся вперёд, лязгнув громко калиткой. На этот раз пёс извернулся и приземлился удачливее. Боясь поднять глаза и посмотреть на чудище, Фурсиков нашёл свои сапоги и надел их. Птицы продолжали беззаботно чирикать, а пчёлы жужжать – ничто не говорило о том, что сейчас произошло нечто ужасное. Фурсиков, дрожа всем телом, схватился за кончик хвоста и, пересилив страх, бросил украдкой взгляд на чудище. Снег быстро подтаивал и скатывался с огромного, мохнатого тела. Сначала показался рот, выступающий башмаком вперёд над круглыми глазками, потом слипшиеся клочки коричневой шерсти на огромных плечах; дальше, в районе пояса, два немного загнутых назад рога, ещё два глаза, но уже раскосых и не чёрных, а серых… и борода! Фурсиков попятился. Мысли закрутились воронкой. Куда бежать? Где спрятаться? И вдруг он осознал, что перед ним стоит совсем не чудище, а коза, на которой сидит обезьяна. Вздох облегчения прокатился по телу освежающим бризом.

– А вы кто? – спросил зачем-то Фурсиков, хотя уже догадался кто перед ним.

– Тварь ли я дрожащая, или право имею, – сказала обезьяна.

– Я Юля, а это Гораций, – ответила коза.

– Вы хранители? – опять зачем-то уточнил Фурсиков, отпуская свой хвост.

– Тварь ли я…

– Да, мы хранители! – Юля гордо зацокала и закружилась. Остатки снега посыпались на гравийную дорожку. – Почему так долго не открывали?

Фурсиков смутился.

– Ну, я сам только приехал…

– Ладно, разберёмся, – сказала Юля. – Идёмте в дом, я вас горячим молочком напою, там и поговорим обстоятельно.

Фурсиков одобрительно кивнул, и они двинулись вперёд. Гораций вертел головой: то, задумчиво почесывая затылок, то, ковыряясь пальцем в носу, Юля же шагала, не обращая внимания ни на что, кроме видневшегося вдалеке особняка. Возле ив на лужайке с полевыми травами и синими, маленькими цветами, к Фурсикову окончательно вернулось самообладание, и он завилял хвостом. Другие хранители прибыли, значит, все будет в порядке. Только почему двое, а не один? И что делать с Любавой?

– А почему вас двое? – не удержавшись, спросил Фурсиков у Юли.

Юля чуть сбавила шаг и ответила.

– Видите ли…

– Господин Фурсиков Третий.

– Видите ли, господин Фурсиков Третий…

– Можно просто Третий.

– Так вот, Третий, дело в том, что Гораций насчитал, что сейчас будет не две тысячи пятнадцатый год, а две тысячи шестнадцатый. Я его пыталась переубедить, но безрезультатно. Гораций очень умный и признаёт только конструктивные доводы, а мне образованности не хватает.

– Тварь ли я дрожащая…

– В Календарусе должен быть календарь, – перебил Горация Фурсиков. – Я найду его, и всё встанет на свои места.

Гораций пропыхтел что-то невразумительное, а Юля остановилась как вкопанная, когда они заметили Любаву. Лошадь танцевала у края бассейна, покуривая толстую сигару. На её холёных боках лоснились капельки пота, огненно-рыжая грива колыхалась в такт покачиваниям крупа, солнцезащитные очки сползли, явив свету зажмуренные от удовольствия глаза.

– Кхм-кхм… – неловко кашлянул Фурсиков.

Любава продолжила танцевать, как ни в чём не бывало, только амплитуда её виляний стала несколько шире.

– Тварь ли я дрожащая, или право имею? – с чувством продекламировал Гораций, отчего лошадь запнулась на очередном «па», уронив сигару в бассейн.

– Меее! – мордочка Юли удивлённо вытянулась.

– Вы кто такие? – спросила Любава. В её голосе послышались истеричные нотки. – Да как вы смеете? У нас тред-юнион! Бык с тигром одобрили меня на две тысячи шестнадцатый год. Вот, прямо вчера на прощальной вечеринке они сказали, что не против. Даже не так – хотят, чтобы я…

– Быть такого не может, – сказала Юля. – Третий найдёт календарь, и мы сейчас всё выясним. Да, Третий?

Фурсиков кивнул и пошёл в особняк. Стук его сапог по мраморной лестнице отчётливо раздался в повисшей петлёй неловкой тишине.
Любава постояла немного, обдумывая свои дальнейшие действия. Всё складывалось не в её пользу. Календарь с Календарусом существовали тысячелетиями, а вот тред-юнион… Решение пришло неожиданно и, как ей показалось, было единственно верным.

– А я сейчас пойду и приведу остальных! – выпалила лошадь. – Тогда мы посмотрим, кто прав, а кто самозванка. – Её копыта мелькнули в воздухе, словно молнии. – Я мигом! – крикнула Любава уже из-за деревьев.

Фурсикова застала эта сцена перед дубовой дверью, над которой висела надпись «Календарус – вход для управдома». Пожав плечами, пёс повернул золотую ручку и вошёл внутрь. Комната оказалась просторной и светлой. На потолке переливались, мигая, бриллианты звёзд, по полу бегало отражение огромного круга с рисунками животных на внешнем кольце и со столбиками годов на внутреннем. Отражение шло со стены, где помимо круга была ещё и алая стрелка, указывающая на рисунок козы. Также рядом была деревянная табличка, выкрашенная в зелёный цвет. «Ага, – подумал Фурсиков. – Значит, две тысячи пятнадцатый – год козы, стихия года – дерево, а цвет – зелёный. Всё просто!». Пёс, довольно покачивая хвостом, вышел из комнаты и аккуратно прикрыл за собой дверь. Теперь, зная точно, кто должен быть хранителем, он быстро разберётся с возникшей неразберихой!

Спустившись обратно к бассейну, Фурсиков слегка опешил, увидев резкие перемены: возле бортика бассейна сверкала плитка, будто и не было никакой грязи, а в воде больше не плавали обёртки с пустыми бутылками. Гораций сидел на шезлонге и потягивал молоко из стакана, а рядом с ним стояла Юля с сачком и тряпкой. Фурсиков присел рядом с Горацием и покосился на его стакан. Ему тоже очень захотелось молока, но он промолчал.

– А ваше вот, – сказала Юля и, бросив тряпку, достала откуда-то ещё один стакан тёплого молока.

– Спасибо, – сказал Фурсиков. – Вы настоящая волшебница.

– Да я не…

Не успела коза договорить, как послышался страшный грохот и некультурная речь. Пёс от неожиданности подпрыгнул, выронив молоко, Гораций как сидел в позе лотоса, так и упал, а Юля приняла боевую стойку, отбросив сачок. Перед ними кубарем прокатился дымящийся узел из копыт и шлёпнулся в бассейн, расплескав воду. Из помутневшей воды показалась огненно-рыжая чёлка. Любава! Когда лошадь полностью выбралась из бассейна, Фурсиков с трудом узнал её. Любавина грива была порядком опалена, из крупа торчал обломок то ли зуба, то ли рога, а сама лошадь изрядно хромала.

– Что, что случилось? – спросил Фурсиков.

– Никто не согласился, а дракон… а дракон, вообще скотина, чуть не сжёг меня заживо! – заголосила Любава. – Говорят, всё по календарю должно быть, даже тигр с быком отнекиваются, хотя вчера…

– Хранителем очага должна быть коза Юля! – сказал Фурсиков как можно весомее. – Я в кален…

– Козюля! – выкрикнула Любава. – Не хочу обратно на пашню. Не хочу… – Крупные слёзы градом покатились по нарумяненным щекам.

– Таковы правила, – участливо вздохнул пёс. – Не я их придумал.

– Вы не переживайте, – сказала Юля. – Через одиннадцать лет вы вернётесь и снова станете хранителем очага.

– Да? – спросила Любава.

– Да, – сказал Фурсиков. – Обязательно! Я буду ждать вашего возвращения.

– Тварь ли я дрожащая, или право имею!

– Гораций говорит, что хочет проводить Любаву и осмотреть её раны, – сказала Юля.

– Правда?! – Любава заметно оживилась и даже попыталась улыбнуться. – Тогда я согласная.

Гораций встал, подошёл к Любаве и обнял её за копыто, чтобы ей легче было идти. Лошадь благодарно опёрлась на сильное мужское плечо, и они вместе похромали к выходу. Фурсиков улыбнулся им на прощанье и стал смотреть, как Юля суетится, убирая осколки стекла, вытирая лужи.

– А всё-таки чудесное здесь место, – мечтательно протянул он.

– Да, – откликнулась Юля, – замечательное. А вот на той лужайке огород заведём. С капустой!

– А зачем огород?

– Для Пети.

– А кто такой Петя?

– Петя – козёл, муж мой, он очень хозяйственный.

Фурсиков подумал: «А ведь в Календарусе про мужей, козлов, ничего не сказано – значит, наверное, можно».

– Заведём огород! – согласился Фурсиков и прилёг на шезлонг. – Год обещает быть интересным, – пробурчал он уже себе под нос, сворачиваясь в бублик. – Козлиный…