Шапокляк
•

ПО-ЕМЕЛИНОМУ ВЕЛЕНИЮ

…вечерело -за окном, словно голодный волк завывала метель. Она, тужилась, вея холодной поземкой, стараясь доказать всему миру, что власть зимы крепка. Разгулявший-ся ветер, то стучал железной клямкой нужника, то кошкой шкрябал в угол старой, поко-сившейся хаты, то, словно нежданный гость, хлопал незакрытой калиткой.
В хате было тепло. Емеля лежал на горячей печи, на овчинной шкуре, закинув ру-ку себе под голову. Тепло, исходящее от кирпича, грело ему спину. Емеля беспечно, как все последние годы щелкал семечки, а шелуху выплевывал в глиняный горшок с отколо-тым горлом. Все его мысли были о счастье, которое ходило мимо его дома и ни как не могло войти в него. Где-то за печкой, возле бочки с созревшей хмельной медовухой заводил свою скрипку сверчок, навивая на хозяина необъяснимую тоску по теплым дням, до коих было еще долгие дни.
В красном углу хаты, прямо под иконой Христа-спасителя в свете лучины сидела мать Емели – Марфа. Несмотря на тусклый свет, она ловко орудовала иглой. Прикладывая стежок к стяжку, вышивала она непутевому сыну на рубахе яркий узор.
Старушка то шептала себе под нос старинную молитву, то что-то пела, создавая на льняном холсте удивительно красивый русский узор.
— Эй, маманя! На груди мне петуха вышей золотой ниткой! Пусть горит ярче цар-ского червонца. Хочу чтоб девкам глаз жег, подобно ярилу в майский день, — сказал Емеля и выплюнул в горшок шелуху от семечек.
Увидев на потолке жирного клопа, он придавил его к доске пальцем. Кровь, выпи-тая из Емели, брызнула прямо в глаз, слегка напугав.
— Холера, твою мать! Висишь, гад, ждешь! Кровушкой моей свое брюхо полнишь! — сказал Емеля себе под нос и рукавом вытер заляпанное кровью око.
— Что ты там такое говоришь, сынок? — спросила мать, услышав бормотание сы-на.
— Да клоп, маманя, жирен, что наш боров Борька! Я уже час на него зрю, а он хо-лера на меня жало точит. Хочет видно, собака лесная, в меня его вонзить, да напиться крови моей досыта!
— Да, клопов ныне много! Это, как пить дать, к засухе. Хату по лету надо будет коноплей пересыпать. Клопы, как и блохи конопли боятся!
— А я, маманя, не боюсь! Я коноплю уж больно люблю! Запах у ней благовонный! Бывало, сядем с Муромцем, в овине, запалим «козьи ножки» и дым благовонный нюхаем! А опосля видения всякие зрим как наяву.
— Эх, маманя, скукотища то какая! Сейчас бы медовухи отведать, да язык с девка-ми почесать!
-Жди уже лета! Там и будешь язык чесать? Ты же Емелька, красив у меня как сам господь! Жаль только, что Бог умом тебя малость обошел. Жениться давно пора. Сердце материнское успокоил бы. Вон, глянь, дочка кузнеца Данилы, созрела – кровь с молоком. Глаз с тебя не сводит. Давно пора к Даниле сватов засылать, — с укором сказала мать.
— Оженился бы ты, скорее, ирод поганый, я хоть внуков на старости лет понянчу!
Емеля повернулся на бок, подсунул кулак под голову и промолвил:
— А на кой черт мне, маманя, жениться? Мне и так хорошо. Вот лежу на печи, да семечки лузгаю, клопов морю. А будь у меня жена, что тоды? Тоды, мать, мне работать в поте нужно, чтобы ей на ярмалке всякие там цацки куплять!
— Девки, дурень, без цацок жить не могут. Это же им для красы надо, а не для пу-стой забавы. Девка без кралей, что кобыла без седла! — сказала мать, глубоко вздыхая.
Емеля кинул в рот очередную пясть семян и, закрыв глаза, представил, как Олеська по субботам будет ходить по ярмарке, а он с кузовом на спине следует за ней, расталкивая локтями чернь и средней руки купцов. Не хотелось Емеле бегать за женой, словно соба-чонка и принимать покупки, складывая их в вязаный из лыка короб. От таких не очень-то радужных перспектив в его животе что-то заурчало и он, выплюнув шелуху, сказал:
— Почто мне жена? Олеська, она же из мастеровых, а мне баба нужна знатных кровей, купеческих, чтобы у неё на приданое и скотины во дворе вдоволь было, и прислуга всякая. Пущай холопы по ярмалкам за ней шлындают, да медяки раздают в малахаи всяким там убогим и калекам.
Марфа обиженно усмехнулась и, перепилив последним зубом шерстяную нить, от-ложила рубаху на лавку. Не спеша, воткнула иглу в клубок, тихо встала. Подойдя к печи, она вытащила из-под нее веник из березового гольца.
Емеля лежал с закрытыми глазами. По-матерински без злобы огрела Марфа сына веником прямо по лбу. От столь неожиданного нападения Емеля выпустил из рук горшок, и, подскочив, ударился со всего маха головой об потолок, где еще минуту назад висел клоп. Удар был такой силы, что по хате прокатился грохот как во время майской грозы. Даже сверчок на несколько минут отложил свою скрипку и замер, прислушиваясь к семейному скандалу.
— Ах, ты, сукин сын! Ах, ты, ядрена вошь! Супостат, ты, плюгавый! Я буду тут корячиться, а ты, шо барин будешь сидеть и в потолок мне плевать!? Вы, добры люди, глядите на него! У самого ни кола, ни двора, только вошь на аркане, а ему дворянку пода-вай – голодранец ты хренов! — завопила мать и давай еще сильнее лупить сына ниже спины.
Емеля, отойдя от первоначального шока, повернул поудобней свою спину и, по-кряхтывая от удовольствия, сказал:
— Левее, левее, левее бей! Меня там, маманя, клопы уж дюже накусали. Чешется, спасу нет как!
Марфа, видя, что здоровенного остолопа веником не пробить, кинула его на пол. Тут же, схватив деревянную колотушку, она врезала ей сыну прямо промеж лопаток. Тот взвыл от боли, и в мгновение ока слетел с печи, теряя по пути лыковые лапти. Перепрыг-нув через лавку, он стрелой выскочил в сени, чуть не раздавив гуляющих по хате кур, живших в доме всю зиму.
В тот самый момент кто-то постучал.
— Кто там? — спросил Емеля, ежась от боли и переминаясь с ноги на ногу.
В щель, что была в двери, он посмотрел на улицу, надеясь среди ночной мглы рас-смотреть нежданных гостей, которые о чем-то бубнили между собой за дверью.
— Открывай, хозяин, чай свои пожаловали, а не басурмане какие, — услышал Емеля трубный голос Ильи Муромца.
Этот голос он узнал бы из сотен тысяч голосов, потому как принадлежал его другу. Емеля на радостях открыл двери и в хату, отряхиваясь от снега, и, звеня богатырской аму-ницией, вошли два огромных русских богатыря.
— А, Емелька, братишка, жив чертяка!? Как я рад видеть тебя, ты даже не пред-ставляешь!
— И я рад, — ответил Емеля, крепко обнимая друга.
— Ты давеча мне шкуру Змия Горыныча заказывал? — спросил Муромец, затаски-вая следом за собой льняной мешок, в котором лежало что-то очень большое и неимовер-но тяжелое.
— Так то ж, Илюша, по пьянке было…. Я думал, ты просто хвалишься, а ты во как….
— На вот, Емелька, держи подарок от меня и Добрыни! Таперь, как девки прозна-ют, что ты с самим Горынычем сладил, так сразу косяком за тобой попрут, словно щуки на нерест.
— Здорово, Емеля, — сказал Добрыня и, крепко пожав хозяину руку, обнял так, что позвонки его хрустнули. Емеля ойкнул и, схватившись за руку, дрожащим, как у бара-на голосом, проблеял:
— Проходите, проходите, дорогие друзья. Мы с маманей всегда рады таким гостям, — сказал Емеля, пропуская вперед себя в хату богатырей.
Добрыня и Муромец, пригнувшись, вошли в дом, и как водится, перекрестившись по-христиански на правый угол с висевшей иконой, поздоровались и увидели хозяйку, в руках которой была сосновая колотушка.
— Мир вашему дому, мамаша! Я вижу ты, Марфа, нам не рада!? Вон, какой дуби-ной встречаешь, словно мы воры какие, аль басурманские татары!
— Ой, Добрынюшка, ой, касатик мой! Это я своего остолопа уму разуму учу, — ответила мать и спрятала колотушку обратно под печь. — Вы проходите, проходите к столу, люди добрые, да присаживайтесь, чай с холода пожаловали, а не с курортов черно-морских! А я сейчас полянку накрою. Кашки моей отведаете, огурчиков соленых, — отве-тила Марфа и пропустила гостей к столу.
Метнувшись к печи, она открыла заслонку и, схватив ухват, стала подтягивать чу-гунки. Еще с утра в большом чугуне томилась гороховая каша со свиными шкварками да традиционные ржаные блины. Муромец и Добрыня, сняв овчинные тулупы и железные шлемы, уселись в ожидании сытного угощения и хмельного меда, коим хата Емели всегда была полна. Тем временем сам хозяин, словно амбарная мышь, заинтригованный подар-ком, крутился вокруг мешка, стараясь добраться до его содержимого. Он крутил его, дер-гал шнурок за концы, но узел, будто железный не поддавался его силе.
Наконец, после долгих мучений куль открылся и Емеля, сунув руку, вытащил оттуда сушеную голову Змия Горыныча.
— Вот те на! Это ж подарок каков, мать вашу за ногу! На стену повешу вместо медвежьей шкуры! Пусть все в Слободе думают, что Емеля самого Горыныча осилил и в богатыри гож как Илья Муромец, — сказал он и поцеловал сушеную мумию Змия прямо в лоб.
Добрыня с Муромцем с улыбкой переглянулись, видя, как хозяин рад столь ценно-му подарку.
— Видал, Добрыня, каков Емелька лох! Наживку нашу схавал! — прошептал Му-ромец на ухо Никитичу. — А ты говорил, мол, врубится, что кожу эту Горыныч по весне сам скинул. У меня таких шкурок штук тридцать. Мне их Змий еще год назад все в карты проиграл. Ему не жалко. Он же, гад, каждый год свои зипуны меняет, что наш государь свои платья.
Чтобы рассмотреть подарок Емеля расстелил шкуру на полу хаты и, взглянув на Добрыню и сгорая от нетерпения, спросил:
— Что, что с меня, братцы?
— Что, что, два ведра медовухи и закуски от пуза, — ответил Никитич, поглаживая живот в предчувствии щедрой пьянки за счет заведения.
— Во, маманя, глянь! На стену прибьем, будет над моим сундуком висеть, глаз та-бе радовать! — сказал Емеля, прижимая к груди сброшенный костюм Горыныча. — Эх, вещь-то какая! Давай, подавай гостям закусь, а я брагу налью!
Бросив шкуру, он влез за печь и, булькая глиняной кружкой, стал набирать в ведро ядреную медовуху, которая стояла там в дубовой бочке еще с лета. За это время она отхо-дила, перебродила и стала настолько хмельна, что вполне хватало всего лишь одной чар-ки, чтобы свалить с ног любого заморского богатыря. Даже сверчок не удержался и вы-полз из щели, чтобы слизать с пола пролитый Емелей хмельной напиток. Нализавшись, он завел свою скрипку и стрекотал до утра, пока ему самому не надоедала своя же трель.
— Ты, брат, не жалей, не жалей! Наливай до самого верха, чай мы наслышаны, что медовуха у тебя, Емелька, знатная и уж больно забористая, не то, что в трактире у Берен-дея.
— Так я же с любовью на липовом медку настаивал с чабрецом и зверобоем! Вещь получилась убойная, как твоя, Илюша, чугунная булава, которой ты басурман во время баталий гоняешь.
— Это хорошо! Сам знаешь, шкура Змия больших денег стоит. Мне наш царь еще в прошлый год заказывал добыть этого гада. Ён сам хотел в хоромах эту кожу повесить на зависть заморским послам. Вот я и добыл ее для нашего государя, да решил по случаю та-бе подарить. Я ведь, Емелька, ценю нашу с тобой дружбу, чай ты для меня роднее царя будешь!
От слов, сказанных Муромцем, Емелю пробила слеза. Он, поставив ведро на стол, обнял своего друга и смачно поцеловал в холодную колючую от щетины щеку.
— Эх! Как я рад, что у меня такие друзья! Да ради вас, браты, я готов в дружину вступить и самого Кощея со свету извести.
— Ты тут сопли на кулак не мотай, а давай, дружинник кляповый, наливай, — ска-зал Никитич.
Емеля разлил брагу и, подняв чарку, встал из-за стола и произнес здравицу:
— За нашу вечную дружбу!
Кружки со стуком встретились над столом и медовуха, сладкая и хмельная потекла по глоткам богатырей, радуя желудок несказанным сладковато-терпким вкусом.
— Ух, брат, хороша, задери его бес! — сказал Муромец и вытер рукавом свои сладкие усы.
— Да это же настоящая амброзия! На славу старался Емеля! — ответил Добрыня и одобрительно похлопал хозяина по плечу.
— Да ради вас, браты, я готов к черту в пасть. Хоть в царевы хоромы, — сказал Емеля, выпячивая хилую грудь.
— Вот в царевы хоромы не нужно! Мы там дозором стоим, так, что голова сразу с плеч, — ответил Муромец, показывая Емеле огромный кулак.
— Эх, браты, да это я просто шуткую. Мы же друзья!
— Коли ты настоящий друг – наливай еще! — сказал Добрыня, поглаживая свою седую бороду. — Пить, так пить!
Емеля еще раз разлил по кружкам медовуху, стараясь угодить друзьям, которые были близки и к нему, и к царскому двору, где смолоду несли службу и берегли державу от всяких иноверцев, точивших зуб на богатства земли русской.
Испив еще по одной, Емеля бросился к шкуре Змия, стараясь примерить ее на сте-ну. Илья и Добрыня хихикали в кулаки, видя, как хозяин борется с пустой шкурой, кото-рая своим весом хотела завалить Емелю на пол.
— Ты за ноздри его бери, за ноздри, — смеясь, сказал Добрыня, желая подзадорить товарища.
Емеля, схватив шкуру, старался перекинуть ее через плечо, чтобы поближе подта-щить к стене. Даже мать Емели присела у печи на лавку, смеясь, увидев, как Емелька бо-рется с сушеной шкуркой.
— Кашу надо было есть с сызмальства, а не семечки лузгать на печи. Уж больно ты, сынок, хлипок, ну прям ивовая веточка.
— Ты мне, мать, под руку не говори. Не видишь, шкура-то здоровая, она же раз в пять больше, чем у нашего слободского быка.
Илья встал из-за стола, подошел к Емеле, который к тому времени уже умудрился запутаться в змеиной шкуре. Схватив ее за одну из трех голов, легко вытряхнул хозяина на пол.
— Отойди, заморыш, чай, это работа для настоящих мужиков. Поди, лучше прине-си гвоздей.
Емеля, вытерев рукавом пот, выскочил в сени, где на полке лежали кованые кузне-цом Данилой граненые гвозди. Пошарив еще пару минут по сусекам в поисках молотка, он плюнул от отчаяния и вернулся в хату.
— Маманя, где молоток, холера ясная? — спросил он, стараясь сорвать злобу на матери.
— Голос на матку не повышай, огузок! Давай свои гвозди, — сказал Добрыня гу-стым басом. — Без молотка обойдусь!
Емеля послушно протянул ему гвозди, а сам стал наблюдать за богатырями со сто-роны, впитывая в себя жизненный опыт всеми клетками мозга. Муромец, легонько схва-тив за голову сушеного Горыныча, воткнул гвоздь в его ухо и слегка пристукнул ладо-шкой по круглой шляпке. Гвоздь ушел в стену, будто она была не из зрелого елового теса, а из рыхлого снега. Взяв вторую и третью головы, он также свободно прибил их к стене, создав треглавую композицию.
— Во, как надо! Настоящее экибано! Сейчас еще хвост прибью и крылья растопы-рю, — сказал Илья и, растянув шкуру, вбил ладонью гвоздь как раз в самый кончик хво-ста. — Марфа, дай-ка лучину. Хочу на добычу Емелькину взглянуть, да глаз порадовать таким царским трофеем.
Мать подала горящую лучину Добрыне.
— Ладно висит, как живой! — сказал Илья, любуясь на свою работу. — Что сто-ишь, олух, наливай медовуху, а то у меня уже в горле пересохло!
— Сейчас, сейчас, я все сделаю как надо, — ответил Емеля и вновь забулькал бра-гой, которая бархатно журча, влилась в глиняные кружки, поднимая пышную медовую пенку.
После третьей кружки богатыри уже слегка набрались. Усевшись на лавку за дубо-вый стол, они, как волки в студеную зиму, завыли стародавнюю песнь, которую пели еще их прадеды, жившие в бытность самого Александра Невского.
— Эй ты, Емеля! Бери-ка гусли, да жахни по струнам, так чтобы душа развернулась до самого батюшки Урала. Спой про нас богатырей, про Расею, про подвиги наши ратные!
Взяв гусли-самогуды, Емеля по-татарски сел на кованый сундук под шкурой Горы-ныча и жалостливо запел, будто тянул кота за хвост.
— Ой, помню, да были времена. Да выходил ты, Добрынюшка Микитич, да на бой. Да как брал Добрыня да червлёный вяз. Ой, да совсем не грузный вяз, а в девяносто пудов вяз тот был. Ой, как бил ты калику да по головушке, а Каликушка-то та стояла да не стрекалась, только кудри жёлты колыхаются. Да выходил казак Илья да Муромец, да говорил казак им таково словцо: — Как вы, глупы богатыри да вы русские! Да почто бьете калику да по головушке? У калики-то надобно вести спрашивать: А не бить яе да по желтым кудрям. Да куды шла калика, да что она видела?
А калика говорит им таково словцо:
– Уж я шла, калика, по тыим полям, да по тыим полям, да по широкиим,
По тыим лужкам да по зелёним, Да до матушки ли да Почай-реке.
Ой, видела я там силушку великую. В три часу волку яе не обскакать,
В три часу ясному соколу яе не облететь. Посереди силы великой той сидит Хан да монгольский. Я хватил Турку, да за желты кудри, да опущал я Турку да о сыру землю. Ой, скажи, да мне Хан монгольский:
— Много ль вашей силы тут скопилось, да куды та сила да снарядилась?
— Уж бы рад сказать, да не могу стерпеть, Не могу стерпеть, да голова болит, ай, уста мои да запечалились.
Говорит казак таково словцо:
— Ай, да калика ты перехожая! А идёшь ли к нами да во товарищи, кой там силы да такое множество?
Отвечает калика прохожая да старому казаку Илью Муромцу:
— Я иду с вами да во товарищи.
И садились богатыри да на кони добрые: да во-первых пошел Илья Муромец, вo-других пошел Добрынюшка Микитич. Оны в город ехали да не воротами, прямо через стену городову на конях тых скакали, Ай, да каликушка тож не оставалася. На костыле она да подпиралась, да вскочила через стену городовую, да как зрит она да поле ратное. Да как едет там богатырь, да Илья Муромец. Да во тую ли силу бьет великую. Да во тую ли силу своей правой рукой. А Добрыня Микитич бьет рукою левою. А Калика идет да серёдочкой. Да как стал он своею дубиною да помахивать. Да как куды махнет, дак падет цела улица, да как отмахнет – да переулочек. Прибили богатыри всю силу неверную. Да обратились к славному городу. Да к тому ли городу да Киеву, что скакали через стену го-родовую, да отдали честь князю Владимиру:
— Мы, княже добрый да киевский, перебили всю силу неверную. Да перебили су-постата заморского, а таперь будем зелено вино пить, да красавиц киевских да полюб-лять…
Когда Емеля закончил и гусли стихли, где-то в темноте угла послышалось жалост-ное всхлипывание. Емеля зажег от огарка новую лучину и осветил стол. Там Муромец и Добрыня, подперев руками подбородки, пускали слезы, ностальгируя по своим былым подвигам, что еще недавно вершили во славу земли русской.
— Эх, Емелька, Емелька, растрогал ты нас до самой глубины души. Это, братец, круто!
Емеля отложил гусли в сторону и, молча, налил в кружки медовухи.
— Хочу, братья, выпить за всех ратников, погибших на полях баталий, сложивших свои буйные головушки в бою с басурманами и прочей нечистью, что нашу державу ба-ламутят, — сказал Емеля.
— Правильно, Емелька! За нас, за реальных пацанов!
Богатыри встали, подняли свои кружки и молча, не чокаясь, осушили их до самого дна.
— Эх, водицы бы холодной сейчас испить, — сказал Добрыня, поглаживая бороду. — Селедка у тебя, Емелька, уж больно соленая!
— Маманя, подай водицы холодной! Добрыня глотку желает промочить, — заво-пил он, желая угодить другу.
— А водицы-то, Емелюшка, нетути!
— Как это, нетути!? Вы что, маманя!?
— А откель ей взяться? Ты цельный день клопов на печи моришь, а у меня сил нет до проруби ходить. Сходи, сынок, да мозги сабе продуй, чай разум к табе возвернется.
— Сама сходи, не видишь, что я с богатырями речи веду. О державе, о житии нашем крестьянском беседуем, — сказал Емеля, не поднимая с лавки зада.
— Табе, ирод, надо, ты и иди! Я ноги не хочу морозить! — сказала мать и, плюнув на земляной пол, обиженно отвернулась, уставившись в печь.
— Не гневи, отрок, мать, чай она табе жизнь дала! — сказал Илья Муромец и хлопнул тяжелой рукой Емелю по затылку. — Уважать должон!
Емеля вскочил и завопил на богатыря:
— Ты себя вспомни, как тридцать лет и три года кирпич на печи своими боками шлифовал! Так, наверное, лен был, что тебя маманя даже с ложки кормила. Вон бугай ка-кой вымахал!
— Хвор я был, — ответил Илья, вставая из-за стола и, засучивая рукава, чтобы стукнуть Емелю по носу.
— Ты хвор!? Да ты свою репу в зерцало зрил? Да об твою рожу, Илюша, можно цуценят бить, чай, с Горынычем совладать здоровье тоже нужно богатырское….
Муромец, не дожидаясь, когда Емеля договорит, схватил его за грудки и поднял одной рукой до самого потолка, а другую, сжав в кулаке, подсунул ему под самый нос. Тот, брыкая ногами, хотел что-то сказать, да огромный кулак богатыря подпер ему подбо-родок так, что он и рта открыть не смог.
— Ну что, клоп вонючий, чуешь, чем пахнет? За водой пойдешь?
— Угу, — ответил Емеля, беспомощно болтая ногами и воротя нос от Муромца, дышащего на него бражным перегаром.

Приговор: словом плохо владеете.

Да вы правы- мне до Солженицина далеко....

Вот, купили меня скромностью. Как вам после этого плохое слово сказать?

Мне кто плохое слово скажет, тот умрет от кишечных колик...

— Что ты, Никитич, пристал к нему? — спросил Илья Муромец. — Садись, пей, чай, хозяин так щедро наливает!
Богатыри вновь уселись за стол и продолжили начатую пирушку, наливая себе до-верху большие глиняные кружки. Уже за полночь, вдоволь накушавшись медовухи, они прямо за столом и уснули, в унисон, захрапев богатырским храпом. Емеля, видя, что собу-тыльники после шестого ведра отключились до самого утра, влез на печь в свой клопов-ник и, уткнувшись рожей в мешок с овечьей шерстью, сладко заснул, предвкушая успех в делах амурных.
Еще за окном не забрезжил рассвет, как петух, отряхивая свой пестрый наряд, вы-лез из-под печи и, взлетев на стол, прокукарекал прямо на ухо спящему Илье Муромцу.
— Кыш, кыш, бесовское отродье, — в полудреме сказал Муромец и спихнул пету-ха со стола богатырской рукой. — Спать не даешь!
Петух недовольно и обижено закудахтал и, распушив свои перья, как перед битвой, клюнул его прямо в руку.
— Ах ты, гад! — завопил Муромец, и вновь отпихнул задиристую птицу. — Бу-дешь клеваться, я тебя в суп отправлю!
— Кто тут так орет? — открыв один глаз, спросил Добрыня спросонья.
— Да петух, мать его, Емелькин, спозаранок разошелся.
— А сам Емелька где?
— Емелька где-то в хате, — ответил Муромец и, взяв чарку, выпил остатки медо-вухи, которая за ночь стекла со стенок на дно.
— Ну, Добрыня, погуляли знатно, таперь и на службу пора, чай, царь дожидает!?
— Слушай, Илья, может, сегодня бюллетень возьмем? — спросил Добрыня, не от-рывая головы от стола. — Что-то у меня голова нынче болит, будто сам Хан Герей мне по шарабану пудовой палицей зарядил.
Пока богатыри пробуждались после глубокого сна, отходя от пьянки, Емелина мать выползла из-за печи, где был ее лежак и, омыв лицо водой, выбила кресалом искру, затопив русскую печь. Огонек весело подхватил трут, березовую бересту, а уже после и березовые поленья. Уже через минуту в хате стало значительно светлее и теплее.
— Эй, хозяин, просыпайся! — завопил Муромец, дергая Емелю за лапоть. — Вста-вай, пора нам и горло промочить!
Емеля недовольно промычал и, отвернувшись к стене, засопел с новой силой, будто и не слышал.
— Эй, вставай, ирод поганый, утро уже!
Емеля махнул рукой, не отрывая головы от мешка и, натянув на голову овчинный зипун, снова спрятался под ним.
— Ну, ты, басурманин, вставай, нам служить царю пора.
— Ну и иди, служи своему царю, — промычал Емеля, — я тут при чем?
— Так нам же опохмелиться нужно!
— Вы с Добрыней вчера и так шесть ведер осушили….
— Мы и девять ведер осилим, — сказал Муромец и, усмехнувшись, погладил свою седую бороду.
— Ты, Илюшенька-касатик, его ухватом, ухватом, да поперек спины стукни, авось тогда проснется! — сказала Марфа. — Он на сон уж больно крепок….
— Да так, мамаша, негоже, чай, мы вместе бормотуху хлебали! — сказал Муромец и, подхватив Емелю, вынес на руках на улицу, где тут же воткнул его головой в большой снежный сугроб.
— А-а-а! — заорал Емеля. — Заморозил меня старый урод!
И, выскочив из сугроба, хлопнул дверьми. Влетев обратно в хату, он вскочил на печь и затрясся от холода.
— Ну, ты, Муромец, и кретин! Я же слышал, что вы проснулись. Ну, дреманул, ну, снова заспал! Так что, меня из-за этого нужно головой в сугроб?
— Харю свою вымой, а то от сажи, ты, что черт чёрен! — сказал Муромец и по-хлопал Емелю по плечу. — С такой, брат, рожей тебя к царскому двору не пустят.
— А что я забыл там? — спросил Емеля.
— Как что? Ты вчера жениться на царевне Марьяне собрался. В грудь себя кулаком бил, что царевну за себя замуж возьмешь, а нас с Добрыней наймешь в секьюрити, чтобы мы дозором твои полцарства обходили, да шубы из горностаек и бочки со златом охраня-ли, — сказал Муромец и засмеялся, — жаних, мать твою!
— А что, жаних? Таких жанихов, как я по всей России хрен сыщешь!
— Ты слыхал, Добрынюшка, Емелька наш в царевы зятья метит!?
— Он, Илюша, на плаху точно метит, а не в зятья. Я давеча новый дубовый чурбак из лесу принес на плаху. Чай, царский палач уже на его шею топор точит, да на новой чурке спытать желает!? — сказал Добрыня. — Черт! Мы сегодня опохмеляться будем?
Емеля, желая показать свою значимость, слез с печи, гордо встал посреди хаты, по-ставив руки себе на бедра, и сказал:
— Да я, может, самый что ни на есть, первый кандидат буду. Я, может, с первого взгляда Марьяну полюблю, а она меня? Глянь, как пригож! И ликом, и статью строен, словно выгонка еловая!
Добрыня, сунув в рот горсть моченой брусники, и, зевая, сказал:
— Я ту рыжую и конопатую гидру даже за полцарства не взял бы! Уж больно страшна девка!
— А я, а я не на Марьяне женюсь, а на царевом приданом!
— Дурак! Нет у царя в державной казне столько денег, чтобы Марьянку замуж вы-дать. Разве только за такого убогого, как ты!
— Это я что ли, убогий? — спросил Емеля, заводясь.
— А у тебя, Емелька, что богатство есть? Ты куда свою жену приведешь? В эту ха-ту, с курами да кабанчиком в загоне?
— Хоромы в Рублевке поставлю, — сказал Емеля, выпячивая грудь.
— Ты бы лучше нашему барбосу будку срубил, — сказала мать, —собака вон уже шестой год в сене живет! Хоромы он в Рублевке поставит, трепло!?
— А вот и поставлю, чай, тайное заклинание ведаю!
— Было б заклинание, ты бы нас не бормотухой медовой, а зеленым вином поил! — уныло сказал Добрыня, выливая себе на язык последние капли браги.
— Ах, так! — топнув ногой, сказал Емеля и стал что-то бормотать себе под нос.
В эту самую секунду в хате что-то зашумело, забулькало и в ведре, прямо на глазах богатырей, появилось зеленое заморское вино.
— А закусь так можешь? — спросил Муромец, открыв от удивления рот и пред-вкушая продолжение банкета.
— И закусь могу, любого фасона!
Вновь Емеля стал бормотать под нос и на столе один за другим стали появляться царские блюда. Перепела жареные, запеченный поросенок в яблоках, блины с икрой и много другой снеди, которая никогда не бывала на крестьянских столах.
Мать, увидев чудо и нежданно свалившееся изобилие, стала креститься и пятиться назад, пока не споткнулась и не села задом в кадку с водой, стоящую возле печи.
— Душу, душу он продал дьяволу, бесово отродье! Это как такое чудо могло слу-читься?
Богатыри, увидев обилие блюд, просто опешили. Впервые в жизни, закаленные в боях и баталиях, мужики испытали настоящий страх, видя какими колдовским чарами владеет Емеля.
— Чур, чур, чур нас! — стали креститься богатыри, забившись в угол хаты.
Сняв святую икону Христа-спасителя, они заслонились ей от Емели будто щитом, надеясь божественным ликом прикрыться от внезапно напавшего на них колдовства.
— Ну что, браты, где же ваша хваленая богатырская силушка? Это вам не мечом пудовым махать, тут силу разума иметь нужно, — сказал Емелька и, посмеиваясь над ни-ми, сел за стол.
Пока богатыри в ужасе смотрели на него, выглядывая из-за иконы, тот не спеша, по-хозяйски, налил себе чарку молодого вина, оторвал от поросенка ногу и, подняв круж-ку, сказал:
— За ваше, браты, здравие и невиданную храбрость!
Выпив вино, Емеля закусил молочным поросенком, с мычанием смакуя его сочную плоть. Ногтем мизинца выковырял забившийся меж зубов кусочек, и сказал:
— Ну что, богатырьки хреновы, силу мою колдовскую видите?
— Видим! — дружно ответили мужики.
— Так, икону святую повесить на место, да айда за стол, зелено вино кушать, да перепелами закусывать. Чай, я, браты, ради вас старался!
Добрыня повесил икону на место и вместе с Муромцем, не сводя глаз с новоявлен-ного чародея, сел за стол.
— Вы, маманя, тоже присаживайтесь! Не пристало вам, моей матери, своим задом в кадушке сидеть. Так и придатки застудить можно! Да и рот закройте, пожалуйста, чай, чудо уже давно свершилось и на сегодня его боле не будет!
Мать, кряхтя, вылезла из кадушки и, выжав на пол мокрый подол своей юбки, при-села с краю стола.
— И где это ты такому чуду научился? — спросила она, с опаскою глядя на сына. — Ты же неуч, даже грамоты не знаешь! Ни колледжей, ни школ всяких ни коли не кон-чал.
— Я, маманя, таперича на многие чудеса персона способная! Бог меня одарил та-кой тайной силушкой. Все что пожелаю, все исполняется! Хочешь, я тебя сейчас как бо-ярыню одену в сухие платья. От рейтузов с начесом до туфлеф из кожи змея заморского.
— А может, то грех какой?
— Нет тут никакого греха, — сказал Емеля, и в тот же миг на матери появилось шитое золотом бархатное бордовое платье.
— Ой! — только и сказала она, увидев, как ее лохмотья прямо на глазах преврати-лись в шикарный купеческий наряд.
— Пейте, гуляйте люди добрые! Все для вас!
Илья Муромец и Добрыня Никитич переглянулись и неуверенно, с опаской налили себе вина. Слегка пригубив, они плотно приложились к кружкам, испив его до самого дна.
— Ох, хорошо! Будто с царева погреба! — сказал Муромец, вытирая свои усы. — Лепота!
— Да, винцо хорошо! У меня, словно ангелы по душе пролетели! — вставил свое слово и Добрыня, так же как и Муромец, вытерев губы рукавом рубахи.
— Вот и я говорю, что жених я завидный и лучшего кандидата на должность зятя наш царь Борис Николаевич вовек не сыщет!
— Ну, тогда надо табе ехать, — сказал Илья Муромец. — На вот, держи цареву грамоту, это типа пропуска в хоромы царские. Мы в субботу тебя там подождем и коли что, то поможем, как родному брату.

***
В это самое время, когда Емеля с друзьями готовился к поездке на турнир, в своем замке Кощей принимал дорогого его сердцу гостя – Бабу Ягу.
— Ну что, старая перхоть, скажешь?
— Я, Кощеюшка, весть добрую принесла. Царь Борис Марьяну, дочку свою, замуж выдает. Ты просил тебя сосватать, вот и невеста табе царских кровей. Ты же, помниться мне, хотел царствие Бориса к рукам прибрать? Жаль только в царском указе примечания имеются.
— Что за примечания там такие!? — спросил Кощей, аж привстав с трона от любо-пытства.
Яга вытащила из-за пазухи царский свиток, и своим заскорузлым пальцем стала водить по строчкам, что-то шепча себе под нос.
— Ага, вот! «Каждому человеку мужского полу, кой достиг совершеннолетия и лицом не страше Змия Горыныча и Кощея Бессмертного, а увечьями членов не обезобра-женного в баталиях и сражениях с супостатами и басурманами, велено явиться в ближай-шие дни в царские хоромы на конкурс и ристалище подобно рыцарских заморских турни-ров».
— Ну и что тут такого!? — спросил Кощей. — Я не рыцарь! Я – князь тьмы!
— А то, что там сказано – не страше Змия Горыныча и Кощея Бессмертного!
— Выходит, я так страшен, что меня этот царек в изгои определил!?
— А ты, Коша, на свой лик в зерцало позри!
Кощей заерзал на троне, поглядев то в одну, то в другую сторону и, увидев Соловья Разбойника, провопил, что было сил:
— Соловей, мать твою, ну-ка подай мне зерцало! Чай, владыка сил черных зрить на свой божественный лик желает!
Соловей метнулся и поднес зеркало, поставив его перед Кощеем.
— Лет триста я уже свою персону в зерцало не зрил!
— Ты, Коша, касатик, для меня, как для женщины, красавец всем миром невидан-ный и неписаный, словно пасхальное яичко. Табе лет пятьсот сбросить, вот тогда ты и впрямь был бы в женихи гож, — сказала Баба Яга, чувствуя своим сердцем, что у него завладеть сердцем царевны Марьяны на сегодняшний день нет никаких шансов.
— Так что мне делать? — спросил Кощей, переминаясь с ноги на ногу, словно дав-но желал помочиться, да окаянный простатит мешал опорожнить внутренний сосуд. — Кто за меня замуж пойдет?
— Я, Коша, такое тайное заклинание ведаю, что мы твою проблему враз решим. Лик для тебя можно у простого мужика скрасть!
— Во! Как?
— В Слободке, знаю, Емелька живет. Красив, как сам бог сын рыбацкий. В него девка одна влюблена – дочка кузнеца Данилы, — сказала Яга. — Всем иноземным красав-цам фору даст! На, вот, взгляни, Кошенька!
Яга достала из мешка тарелочку, положила на него наливное яблочко и сказала:
— Ты катись, катись по кругу, сквозь пургу, сквозь зной, сквозь вьюгу. Нам Емель-ку покажи, про Емельку расскажи.
Яблочко завертелось по тарелочке, и уже через минуту на дне блюда возник Емеля, в компании с богатырями распивающий брагу.
— Во, глянь! Каков экземплярчик!
Кощей привстал с трона и взглянул на Емелю, который отчетливо виделся на дне тарелки.
— Лицом-то как парень хорош! Я ведь тоже в молодости был таким молодым и першпективным! Только это было лет восемьсот назад, когда над землей еще Горынычи стаями летали, а потом пришли эти богатыри русские и всех по пьяни из рогаток переби-ли. Один остался, я его, как зеницу ока храню, для пущего страху и расплоду.
— Ох! Древен ты, Кощеюшка, как тот волосатый слон, что вмерз в землю по самый хобот.
— Так мне, Ягуся, уже десятый век пошел. Я – бессмертен!
— Ладно, я так и быть из тебя сделаю завидного жениха. Только моя работа, Ко-шенька, больших денег стоит. Это ж табе не косметический салон доктора Франкенштей-на, где на твой лик харю простолюдина натянут, да суровыми нитками заштопают.
— Проси, что хочешь! — сказал Кощей, желая скорее заключить сделку.
— Хочу, хочу… — задумалась Яга, прикусив палец, — хочу получить шапку неви-димную! Чтоб меня не только оком было не зрить, но и радаром не чуять. Во как!
— Ты что, дура! Шапка-невидимка – это….
— Знаю, Коша! Но красота, браток, требует невиданных жертв! Чай, не я на пол Рассеи губу раскатала!
Кощей задумался и, немного покумекав, сказал:
— Будь по-твоему, Ягуся. Дам я тебе шапку-невидимку. Только смотри, старая, этот предмет уж дюже деликатный и не каждую голову лезет.
— Да знаю, знаю! Не хрен тут меня за советскую власть агитировать! Давай, кон-тракт подпишем, и я сразу в путь отправляюсь за рожей Емелькиной!
— Какой контракт!? — спросил Кощей.
— Какой, какой? Заказ на эксклюзивную работу!
— Ну, давай! Так и быть, подпишу! — ответил Кощей и, макнув перо в чернильни-цу, не глядя, расписался на пергаменте, который Яга вытащила из своей торбы.
— Ну, я полетела! — сказала она и, хлопнув в ладоши, тут же оказалась в своей ступе.
Махнув метлой, она проговорила:
— Ахалай-махалай, давай, ступа полетай!
Ступа напряглась, задрожала и, оторвавшись от мраморного пола, сделала круг над Кощеем и вылетела в открытое окно тронного зала.
— Эх, босс! Мне бы так полетать! — сказал Соловей-разбойник, завидуя Яге. — Я вроде и Соловей, а вот летать не могу, все свищу, да свищу сабе! А за каким хреном сви-щу, ни я, ни ученые мужи не ведают!
— Я табе, Соловушка, ковер-самолет на свадьбу подарю за верную службу! Будешь в полете свистеть.
— Ты, патрон, его же собрался сдавать на утилизацию!? Он ведь весь дырявый, то-го и гляди нитки разойдутся и как гробанешься головой оземь….
— Ты че? В своем ли уме, Соловушка!? У него еще фактура ого-го какая – из Пер-сии! Жаль только, что моль слегка поточила, но то же не повод его на пол стелить! Ерун-да, заштопаешь, постираешь и лет пять еще летать можно….

Яга, вылетев из замка Кощея, набрала нужную высоту и направила свой деревян-ный лайнер в сторону Шереметьевской Слободы. Через час полета она уже была над сто-лицей и, сделав круг, вышла на нужную глиссаду. Мягко приземлившись на огороде за Емелькиным хлевом, сунула метлу в ступу и, попудрив носик, похожий на драконий клюв, направилась к хате, опираясь на посох и прихрамывая на сломанную еще в девках ногу. Собравшись с духом, она постучала в двери.
— Эй! Ти ёсь тут какие живые люди!? — спросила она жалобным голосом поби-рушки.
Емеля, услышав стук, открыл двери и впустил незнакомку в дом.
— Что, бабуся, надо? — спросил Емеля старушку.
— Я беженка из басурманских краев! Подайте, люди, хлебушка ради Христа. По-могите голодающей из Поволжья!
Емеля отрезал от свежей булки краюху хлеба, свернул пару блинов в трубочку и подал нищей страннице.
— Ой, спасибочки, добрый ты человек! Спас нищенку от голодной смертушки!
Яга отщипнула от хлеба небольшой кусочек и сунула себе в рот, делая вид, что очень голодна. Пожевав хлеб беззубым ртом, она, чавкая, спросила:
— А водицы мне дашь, горло смочить? Что-то глотка моя, добрый молодец, пере-сохла!
Емеля зачерпнул ковшом воду и подал Яге. Та, пригубив, выплюнула воду на пол и прохрипела, фыркая во все стороны:
— Смердит рыбой! Тьфу!
Тут до Емели дошло, что подал он воду из того ведра, в котором сидела волшебная щука. Спорить с бабкой он не стал, а взяв ковш, зачерпнул уже из другого ведра. Яга вы-пила, вытерла рот рукавом своего драного кафтана и, втянув носом воздух, словно насо-сом, сказала, хитро прищурив глаз:
— Вода-то рыбой пахнет, а в хате ее не жарили. Ти сырую вы ее, люди добрые, ло-паете?
— Так щука попалась, когда к проруби за водой ходил!
— А пошто не съел?
— Так просилась домой к своим щурятам!
— Ты, добрый молодец, брешешь. Рыбы говорить не могут. Есть, правда, одна – царь-щука, что живет в озере за твоим огородом.
— Так это, наверное, она и была, раз по-русски так хорошо трепалась! Я уж думал, что меня бес попутал.
Тут Яга смекнула, что Емеля хранит какую-то тайну. Сделав вид, что потеряла к этой теме интерес, она лукаво промолвила:
— Ты слыхал, добрый молодец, что царь Борис царевну Марьяну замуж выдает? Полцарствия отдает в приданое!
— Ну, слыхал, а что!?
— А ты хочешь, чтобы Марьяна именно тебя избрала?
— Ой, как хочу, бабушка, просто жуть! Сплю и вижу! — ответил Емеля.
— Я, добрый молодец, между прочим, вхожа к царевне Марьяне и могу сделать так, что она полюбит тебя всем сердцем.
Емеля мгновенно клюнул на уловку Яги и тут же растаял, словно пломбир на солнце, желая стать единственным и неповторимым кандидатом на сердце царевны и половину царства.
— Что мне для этого нужно? — спросил он, ничего не подозревая о тайных замыс-лах черных сил.
— Омой-ка ты свое лицо водицей из медного таза, а воду собери в эту склянку. Я приворот сделаю. Как царевна Марьяна испробует тот приворот, так ее сердце сразу же дрогнет и она влюбится в тебя с невиданной доселе страстью.
Емеля достал медный таз, налил в него водицы и стал мыть лицо, фыркая от удо-вольствия, как морж на льдине. Тем временем Яге выдался случай лучше осмотреть хату и сделать кое-какие выводы. Увидев прибитую к стене шкуру Змея Горыныча, на мгновение испытала жуткий страх, представив, как Емеля-богатырь, прознав про ее колдовские происки, будет мечом-кладенцом лишать ее головы.
— На, бабушка, держи водицу, — сказал Емеля, подавая Яге полную склянку.
— Горыныча ты, соколик, угробил? — спросила Яга, показывая заскорузлым паль-цем на сушеную шкуру.
— Ага! Тут намедни на охоту ходил с братвой, ну и пришлось аспида парящего за-мочить, чтобы он по лету картошку на огороде людям не топтал. Прошлое лето повади-лось чудище клубни молодые жрать в три головы! Наяривал гад, только хруст, как от чип-сов по всей Слободе стоял.
— Так ты, добрый молодец, настоящий, мать твою, богатырь! Как звать тебя, доб-рый человек, чтоб я знала за кого мне перед Богом поклон отбивать, да прославлять в бы-линах?
— Емеля! — гордо ответил он, выпячивая грудь и поправляя холщевую рубаху под поясом из пеньковой веревки.
— Спасибо, Емелюшка, за доброту твою бескорыстную, за хлеб, за воду превели-кое спасибо! Приезжай во субботу на турнир в хоромы царские, я обещаю – царевна Ма-рьяна точно будет твоей! Я уж позабочусь об этом! Можешь на меня положиться!

Это ужасная смерть, и не мужская. Все у вас прекрасно, замечательно, даже божественно. Пишите, даже не останавливаясь на сон.

Благодарствую барин, за щедрость вашу душевную!

Яга сунула в котомку склянку, поклонилась в пояс за хлеб да воду и, удовлетворенная сделанной работой, вышла из хаты. Добравшись по снегу до ступы, она влезла в неё и, сказав заклинание, махнула метлой и взлетела. Сделав круг над Шереметьевской Слободой, ведьма взяла обратный курс на замок Кощея и уже через секунду скрылась в облаках, будто ее и не было вовсе.
— «Эх! Чую, мне фарт покатил!» — сказал сам себе Емеля и почесал затылок. — «Все она – щука-кудесница!»

***
— Ты мне лучше подай клюковку, чай, там витаминов полно. Что-то мне кисленького уж больно захотелось, Соловушка, — сказал Кощей, потягиваясь на троне. — Да и что-то Ягуся запаздывает со своим зельем. Как бы не надула старая карга! Знаем мы таких аферисток. Ходят по хатам, зелье чудотворное продают, а то не зелье вовсе, а настой заячьего помета. А народ за это дерьмо златом да серебром расплачивается! Ох, и дурен же ён, народец-то россейский…
— Ты, ваше бессмертие, особливо не волновайся. Старая-старая, а дело свое коварное знает туго! Нашей она породы, злодейской!
Не успел Соловей-разбойник рот свой закрыть, как за окном раздался легкий гул, будто ветер завыл в пустую бутылку.
— О, ваше кощейское бессмертие, легка барыня на помине!
Кощей поднял глаза, и в этот миг в тронный зал опустилась в ступе сама Яга. Она махала метлой, разгребая перед собой воздух, и уже через секунду мягко приземлилась, как раз посреди зала.
— Чуф, чуф, чуф! Упарилась я, Кошенька, однако! Пролетела сотни верст, нигде даже не присела! К табе, Коша, так спешила, вся сошла как есть на мыло! — сказала Яга и ловко вылезла из ступы.
— Какие новости, старая!?
— Новости просто чудесные! Все сделала! Все добыла! Сейчас зелье сварю и тогда….
— Что тогда? — спросил Кощей.
— Тогда омолаживаться будем! — ответила Яга и вытащила из своего хотуля склянку с водой. — Вот он – Емелин лик! Вода, ваше Бессмертие, скопировала его лицо, и таперь оно твое будет!
— Так, давай, детка, твори свое гнусное дело! — сказал Кощей. — Я уже лабораторию приготовил, да и шапка-невидимка тебя в моем сейфе ожидает.
Кощей встал с трона и, взяв Ягу под руку, повел ее в подвал замка, где находилась тайная лаборатория.
— Злато, наверное, все ищешь или камень философский!? — спросила Яга, видя колбочки, пробирочки и прочую алхимическую утварь.
— Да тут у меня один хранцуз над аликсиром молодости работал, так вместо аликсира такую дрянь сотворил, мама не горюй! Виагрой таперича ее в народе кличут. Я, придурок, на старости лет тоже попробовал, не удержался, так мой друг Соловей еле от меня ноги унес в свои леса Муромские. В моем теле тогда такой интерес к любви появился, что пришлось самому себя заточать себя в башню, чтобы беды какой не натворить. И так худое про меня в народе болтают!
— А где сейчас тот хранцуз? — спросила Яга.
— Так я его Горынычу скормил. Уж больно гадок был, все лягушек поедал да смердел тут парфюмом, от которого у меня страшная аллергия!
Тут Яга вспомнила про шкуру Змея Горыныча, которую она видела в хате Емели и спросила, просто так из бабского любопытства:
— Я видела, Емеля с Горынычем твоим нынче совладал, а таперь его шкурой свой взор балует да девок деревенских пугает!
— Ты, Яга – дурра! И это еще один факт твоей неудачной биографии, по которому я к табе сватов засылать не хочу! Горыныч, он у меня в башне сидит, сундук с моей смертью ночным и дневным дозором обходит! Он мне свою свободу на сто лет вперед в карты продул еще в прошлый год. А шкуру он, видно, еще по весне сбросил, чай, хоть и о трех головах все же гад болотный.
— Ну, Емелька! Ну и сукин сын! А он мне заливал, что якобы одолел самого Горыныча! А оно во как! — сказала Яга, задумавшись. — А ты прежде, чем змея кормить, хоть формулу того зелья у него выведал? Мы, Коша, такой бизнес сотворили бы! По всему тридевятому царствию сие зелье продавали за деньги – и не малые! Чай, наш мужик-то россейский все больше по медовой браге сохнет, чем по любви страстной. А так бабам русским такая радость бы была! — сказала Яга, представляя, как мужики в один день бросят пить и ударятся с головой в любовные утехи. — Может и я кому тогда приглянулась бы!?
— Ты, Яга, невеста хоть куда! Кабы не твой горб да нос крючком, я б давно к табе посватался! — сказал Кощей. — Ну все, пришли. Давай, твори свое чародейство, а я пойду в картишки с Черномором перекинусь, да зелена вина отведаю!
И Кощей, скрипнув железной дверью, ушел, оставив Ягу один на один с пробирками и ретортами.
Баба Яга, разведя пары, вылила в колбу воду с Емелькиным ликом и принялась колдовать, подкидывая из своего мешка тайные болотные травы да сушеных гадов. Через несколько минут вода в колбе превратилась в зеленую массу, более похожую на тертый огурец, чем на колдовское зелье. В точно назначенное время она сняла с огня склянку, плюнула в нее для верности и, прочитав тайное заклинание, поставила остывать.
— «Вот таперича шапка-невидимка точно будет моей!» — сказала она себе и потерла руки, предчувствуя плывущую к ней удачу. — «Там и посмотрим, кто в тридевятом царстве настоящий рассадник зла и кто на трон Бориса имеет больше прав?».
Остудив зелье, Яга вышла из лаборатории и, виляя бедрами, как триста лет назад, продефилировала в игровую, где Кощей уже два часа резался в покер с дядькой Черномором и Соловьем-разбойником. Тут же, голые кикиморы под музыку скоморохов крутились вокруг шеста и плясали, радуя взор Кощея и его гостей смелыми эротическими телодвижениями, которые будоражили Кощееву плоть в предчувствии брачной ночи.
— Ну что, старая, сотворила свое колдовское зелье? — спросил он, затягиваясь сигарой.
— Сотворила, соколик, сотворила! Таперича будем табе возвращать молодость, силу и эту как ее, харизму. Да вот только перед тем как выпить, условие одно исполни.
— Какое условие!? — недовольно проскрипел Кощей, выпучив глаза.
— Лик Емелин табе будет служить всего один месяц. Потом ты, Коша, вновь превратишься в старого доброго дядюшку Кощея. Коли Емелька за это время помрет от чужой руки или же своей смертью скоропостижно, то останешься ты с его молодостью на веки вечные. И лик сей будет тебя радовать еще долгие лета.
— Это что значит? Коли он помреть, то его харя моей будет на долгие лета?
— Да! Его рожа станет твоей до самой твоей смертушки! Да смотри, умереть он должен сам, ну или край, от чужой руки! Ты, Кощеюшка, к его смерти никакого причастия иметь не должон, ну ни коим образом!
— А как я душегубца найму, да он ему голову, как куренку открутит или стрелой из лука сразит!?
— Не пойдет!? Душегубец по твоей указке Емельку сгубит. Так чары сразу в один момент и рухнут!
— Тогда, Ягуся, его интригой извести нужно! Пусть его царевы слуги заколбасят за покушение на государя и существующий строй. Я его рожей смуту наводить буду, ну типа, это он! Мы его пристроим под топор!
— Ты, ваше бессмертие, хоть и прожил тысячу лет, а мозгом видно совсем зачах! — сказала Яга. — Умом его брать нужно, умом!
— Ты, Яга, и возьмешься изводить его гадостями! Я табе шапку-невидимку по нашему контракту дам, вот ты и действуй-злодействуй! Все карты табе в руки!
Яга задумалась и, покумекав минуту над предложением Кощея, согласилась.
— Ну, давай, ваше бессмертие, распрягайся, будем сеанс омоложения проходить, — сказала Яга. — Сие зелье надо во внутрь принять мелкими глотками, чтобы процесс без стресса прошел.
Кощей взял склянку из рук Яги и одним махом влил себе в рот. Вцепившись в подлокотники кресла обеими руками, он замер в ожидании чуда, испуская изо рта синий дым с искрами, который клубами стал подниматься к потолку. Через несколько секунд все его тело затряслось, как в приступе эпилепсии. Глаза вылезли из орбит, а вся старая сморщенная кожа на лице, покрывшись большими пузырями, безжизненно обвисла, словно мокрый холщевый мешок.
— Ой! Ой, как морда у меня чешется, спасу нет! Помогите, люди добрые! — завопил Кощей.
— Это, ваше бессмертие, новая шкура нарастает, как у Горыныча по весне, — сказала Яга и, подцепив ногтем отвалившуюся от лица кожу, стянула ее с Кощея, как стягивает со шляпы черное покрывало факир-волшебник. На удивление кикимор, дядьки Черномора и Соловья-разбойника, вместе старого избитого морщинами лица тысячелетнего старца они увидели молодую белую кожу молодого мужчины, точь в точь, как у Емели. Коли в ту минуту можно было поставить их рядом, то даже родная мать не смогла бы отличить Кощея от Емели.
— Вау! — только и сказала Яга, открыв рот, и тут же упала на пол от удивления.
— Что!? Что ты там узрела, старая калоша? — проорал Кощей, в ужасе хватая себя руками за физиономию. — Что, что получилось? Зерцало мне подать, немедля!
Соловей-разбойник, с удивлением наблюдавший за сеансом процесса омоложения, кинулся на поиски зеркала, не желая гневить патрона. Кикиморы загудели, одобрительно цокая языками, видя, как старый хрыч в одно мгновение превратился в доброго молодца.

***
Чем ближе подходил день рыцарского турнира на руку и сердце царевны Марьяны, тем больше волнения скапливалось под сводами царского Кремля тридевятого царства. Царь Борис, перейдя в жесткий режим экономии державного бюджета, пиршеств и царских трапез в последние дни не закатывал, а довольствовался продуктами приусадебного хозяйства, поэтому, сидя на троне, питался исключительно гороховой кашей. Царь каким-то неведомым ему ранее чувством ощущал, что вокруг назначенного сватанья царевны Марьяны разворачиваются довольно серьезные закулисные и закордонные интриги. Послы всех мастей из двух десятков царств и республик еще за неделю заполонили постоялые дворы вокруг Кремля в ожидании не только воскресенья, но и удобного случая оттяпать кусочек Рассеи в свою пользу.
— Ты, Марьянка, глянь, глянь в окно, — сказал царь, облизывая ложку.
— Ну, на что мне там глядеть? — спросила она и, выплюнув шелуху от семечек, подошла к окну. — Что я, двора царского не зрила!?
— Скажи, что видишь там!
— Ну, вижу, как цыгане медведя мучают, на цепи его таскают. Басурмане шашлыки жарят и шаурму, а скоморохи на жалейках да балалайках наяривают.
— Во, видишь, шашлыки! Я, царь, сабе позволить не могу шашлык скушать, все деньги на твою свадьбу зарезервировал! Ты бы хоть для приличия и приятности глаза рожу бураком натерла. Ходишь, как бледная спирохета! Тьфу ты, как поганка бледная! Спирохета-то ж микроба такая!
— Ты хоть и царь, а в современных заморских модах фишку не совсем рубишь. Давеча мне Пелагея сказала, что нынче в моде легкая смертная бледность и экзальтированная худоба. Я табе голову даю на отсечение – женихи на меня будут липнуть, что мухи на это….
— На дерьмо липнуть? — лукаво переспросил царь, закручивая ус.
— Не мухи, папа, а пчелы на мед, — ответила царевна и, вытащив сигарету на длинном костяном мундштуке, закурила.
— О, мать твою, ты и табаки шмалишь, бесово ты отродье….
— Табаки, папа, нынче в моде! Элегантность эдакую придают и жуткую эпатажность.
— Ты, Марьяна, дура! Соком налилась, а головой совсем не созрела, — сказал в гневе царь-отец и постучал себя деревянной ложкой по голове. — Да лучше семечки лузгать, чем дрянь эту заморскую курить!
— Я, батюшка, от того и курю, что вся в нервах. Знамо в нашей державе женихов добрых нет. А те, что в заграницах, ведь не на мне жаниться хотят, а на твоем, батяня, полцарствии.
— А коли и на полцарствии!? Что думаешь, добро вам отдам!? Отмерю близ Колымы, и досыта зятю будет!
— Так там же, батюшка, вотчина твоего князя Абармотовича. Ён там злато моет, да наивных чукотских юношей водой огненной спаивает, чтобы песцовые да соболиные меха для англицкой королевы добыть! Народ кажет, он замок там в Шотландиях купил, чтобы без боязни в юбке ходить подобно бабам, — сказала Марьяна, проявив беспокойство о державном добре!
— Дам там, где злато уже давно отмыто. Пущай твой муж там елки да березки садит. А князь Абармотович уже давно к иноземцам подался, державное злато транжирить. Ну и бог с ним, не оскудеет земля русская, ибо богатств в ней на тысячи лет.
— Так там же, папа, холодно, жуть как!?
— А ты думала, я табе и зятю южные курорты на Черном море подарю в канун олимпийских игр!? Шиш вы у меня получите, а не Черноморье!
— Я бы, папа, и Сибирью довольна была!
— Хрен возьмешь с тарелки деньги – нарисованы они! Сибирь им подавай! Табе Сибирь отдать – Рассею проср…. Короче, профукать!
— Я так и поняла, папа…. Спасибо за ваше добро да ласку!
— Ты, Марьянка, давай, поди спать, чай, завтра турнир начинается, голова и кожа должны быть свежи. Двор гостиный уже готов. Бани протоплены, перины взбиты, клопы и прусаки поморены….
— А коли знатного жениха вовсе не будет, чтоб я его всем сердцем могла полюблять!? Что тогда!?
— А за того пойдешь, кто в баталиях первым будет. Стерпится, Марьянка, слюбится! — сказал царь строго. — А чтобы увечий кандидаты сабе не нанесли, то биться будут мешками с ржаной соломой. Так что не боись, будет табе жаних!
Царевна захихикала, представив, как претенденты будут колошматить друг друга мешками с соломой.
— Вы, батюшка, верно крови боитесь!?
— Дура ты, Марьяна! Мне в царствии моем калеки да убогие не нужны, чай, и так от басурман монгольских, да от тевтонца многие пострадали. В царствии мужик нужен здоровый, да справный, чтобы детей плодил да казну оброком пополнял. На пенсион в державных закромах денег и так нет – пусто. Вот даже табе на свадьбу еле по сусекам наскребли.
— Что, батя, в царствии нашем дефолт!?
— Спать поди, дехволт! Прикажу выпороть тебя розгами перед сватаньем, чтобы язык свой не распускала!
Марьяна, обидевшись на отца, отчаянно топнула ножкой и, фыркнув, вышла из тронного зала к себе в опочивальню. Царь несколько минут постоял возле окна, глядя через щелку в бархатных шторах во двор. Там слободские детишки прыгали через костер, а цыгане под гитару пели заунывную песню. Закусив палец, он пробормотал сам себе под нос:
— «Эх, жених бы Марьяне хороший достался, чтобы царствие не делить! Хозяин хороший державе нужен, а хорошему хозяину нужна великая держава, а не полцарствия! Может мне жениться!?»

***
Время неумолимо отсчитывало минуты, сокращая расстояние до начала царского турнира. Съехавшиеся женихи не спали, каждый из них в тот миг предчувствовал свою победу, веря, что полцарствия станет достойным приданым к своим землям.
Завтра проказница-фортуна все расставит на свои места. Кто-то падет жертвой любви, а кто-то дождется того мига, когда волшебно-невесомая ручка невесты Марьяны сбросит с царского балкона на его голову вышитый платочек победителя.
Емеля, как кандидат в женихи, в тот вечер находился в таком же возбужденном состоянии. Он рассматривал на груди в полированное дно медного таза вышитого матерью петуха и довольно цокал языком.
— Каков я красавец! — сказал он, вращаясь вокруг своей оси, разглядывая новую рубаху.
— Ты, Емелька, завтра еще лапти новые надень. Ну те, что лаком крыты, чай, невесту едешь выбирать, а не скакуна объезжать.
— Нет, маманя, сапожки сафьяновые надену, красные. Да на печи поеду, чтобы свой зад не морозить, дорога-то дальняя. Надо же показать царю, что и мы, простолюдины, тоже не лыком шиты.
— А сапожки сафьяновые, где возьмешь?
— Так я же, мать, настоящий кудесник!
Емеля загадал желание и повернул колечко вокруг пальца. В мгновении ока на его ногах появились писаные золотом красные сафьяновые сапоги на каблуке с загнутыми носками. Мать, обхватив руками лицо, от удивления даже вскрикнула:
— Ох! Это надо же красота-то, какая! И как табе удается все это творить? Ты, верно, душу дьяволу продал?
— Это все, мать, ловкость рук и никакого мошенничества.
— Где ты, олух, эти знания получил? Где, в каких университетах, ты бесово семя, грамоте учился? Царевна Марьяна не из чурбана стругана, чай, грамоту знает, и читать умеет, а ты….
— А я! А я, мать, могу тоже грамоту осилить и в математиках, и в науках разных постичь такие познания, кои во всем мире собраны. Вот смотри!
Емеля вновь загадал желание и крутанул колечко. В ту секунду неизвестно откуда в его голову стали влетать картинки, буквы и прочие сведения, коими не только царская библиотека была полна, но и что в разных странах хранились. Они мелькали перед глазами с такой скоростью, словно осенние листья березы, сброшенные порывом урагана. От такого наплыва информации Емеле показалось, что в его голове зашевелились мозги, будто в них завелись черви. Голова, как ему мерещилось, стала распухать и, не выдержав такого над собой испытания, он, с воем подраненного вепря, сунул голову в кадушку. Несколько раз, окунув ее в холодную воду, он заорал что было сил, так, что мать свалилась с лавки и от страха забилась под стол.
— Хватит! Хватит! Ой! Ой! Головушка моя буйная! Хватит!
Он вновь повернул колечко, и когда информационный поток иссяк, обессиленный рухнул на пол, словно в тот миг был сражен чугунной булавой Ильи Муромца. Пару раз, дрыгнув ногой, Емеля замер в позе эмбриона и засопел. Испуганная мать вылезла на четвереньках из-под стола и кинулась к сыну, считая, что он уже представился перед Господом. Схватив его за голову, она приподняла её от пола и крепко прижала к своей материнской груди.
— Ой! Ёй! И на кого ты, Емелюшка, покинул меня!? Что ты сделал с собо-о-о-ой!? — заголосила она, целуя сына в лоб. Слезы градом закапали на его лицо, растекаясь по щекам, лбу и губам.
Емеля, отойдя от шока, открыл глаза и прошептал:
— Не орите, пожалуйста, мне на ухо, маманя, чай, я еще жив. Все лицо мне своими соплями измазали.
— Жив, жив, жив, соко-о-олик мой ясноглазенький! Мать до смерти напугал! Я уж чего худого подумала! Помер кормилец!
— Поживу еще, чай, я завтра жениться должон на царевне Марьяне и внуков табе нарожать, как ты велела!
Мать со всего маху стукнула Емелю ладошкой по голове и сказала:
— Ты, верно, придурялся, ирод поганый!? Мать, верно, пугал?
— Вот те крест, что нет! — перекрестился Емеля. — В моем теле была такая слабость, что ноги сами подкосились. Вот я и завалился в обморок.
В этот миг в его голове что-то щелкнуло, и он выдал:
— Согласно закону всемирного тяготения, маманя, мое тело ввиду нарушения его устойчивости было притянуто к телу большей массы, — сказал Емеля, применив только что полученные знания по физике.
— Это ты сейчас с кем разговаривал? — спросила мать, глядя на сына глазами полными страха за его психическое состояние. — Ты, часом, не свихнулся? Может с твоей крыши солома съехала?
— Пусть, мама, вас не беспокоит мое психическое состояние, ибо в эту минуту идет процесс становления и формирования моей личности под влиянием внешних и внутренних управляемых и неуправляемых факторов.
— Это что ты тут мне такое ведаешь? Какие, на хрен, хвакторы, которые управляют тобой!? Это что за бесы такие?
— Ты же, мать, хотела, чтобы я грамоту постиг и был вровень с Марьяной!? Вот я и выучился разным наукам и таперь не только могу писать и читать, но и запустить в сабе процесс физического, умственного и нравственного созревания, которое по существу означает мое превращение в биологического индивида, обладающего задатками интеллектуального человека, как представителя рода человеческого.
Мать, после сказанного Емелей, скривила лицо, словно ее пронзила острая зубная боль и, повернувшись к иконе Спасителя, встала на колени и, трижды перекрестившись, взмолилась:
— Господи, спаси и сохрани! За какие такие грехи, ты, лишил моего сыночка разума!? Давеча, он не мог ни читать, ни писать, а сейчас в него будто вселился дьявол, который приведет его прямо на плаху!
— Вы, маманя, зря причитаете, давайте лучше будем собираться на сватанье, чай, времени осталось мало, — сказал Емеля и, взяв мать под руку, поднял ее с пола.
Мать послушно приподнялась и, присев на лавку, тут же заплакала.
— У всех сыновья как сыновья, а у меня…. И откель только твое чародейство взялось! Погубит оно тебя, как пить дать погубит!
Тут Емеля не удержался и поведал матери, как намедни во время пьянки с богатырями изловил ведром щуку. Как она одарила его волшебным кольцом и поведала ему о том, что он станет властелином мира.
— Эх, Емеля, Емеля! Простофиля! Доверился рыбине бездушной, а коли это происки самого сатаны. Где это видано, чтобы рыбы по-русски говорили и кольца волшебные направо и налево раздавали!?
— Так она к щурятам своим вернуться возжелала!

Емеля, русский мужик, по-польски ругается?

Кто, конкретно, пристал к Емеле?

Ну, случайно, ну, шутя, Сбилась с верного путя! Дак ведь я - дитя природы, Пусть дурное, но - дитя!

— Видит Бог, хлебнешь ты еще горюшка, — сказала мать и фартуком вытерла сле-зы, катившие по лицу.
Уже утром, когда петух возвестил о наступлении нового дня, Емеля проснулся в приподнятом расположении духа. Мать, как и все прожитые годы, суетилась возле печи, колдуя над блинами, которые в последний день масленицы были особенно вкусны и об-ласканы самой божественной благодатью.
— Вставай, Емелюшка, чай, тебя невеста уже ожидает! Гонцы царевы уже в трубы трубили, народ на сватанье собирают.
Емеля встал и впервые за двадцать пять лет своей жизни умыл после сна лицо и, сунув палец в золу, почистил ей зубы. Мать с удивлением поглядела на сына и, достав из сундука вышитую поняву, подала ее Емеле.
— На, держи, сыночек, подарок! Рушничок табе от сердца материнского. Храни его и он поможет в самую горькую минуту, — сказала мать.
Вытерев лицо, Емеля аккуратно сложил поняву и сунул в холщовую котомку, ко-торую носил всегда с собой на плече.
— Давай, маманя, свои блины, чай, корпоратив царский по случаю выданья царев-ны Марьяны ближе к вечеру ожидается. Целый день голодом себя морить уж больно не хочется, — сказал Емеля и присел к столу.
Мать подала блины, сметану и, налив Емеле чаю со зверобоем, подвинула поближе к нему чашку с липовым медом.
— Кушай, кушай, сынок, досыта! Авось, сегодня в дом невесту приведешь!? Я тебя тут дожидать буду и в молитвах день проведу, чтобы Господь помог табе в делах и чаяни-ях!
Емеля плотно перекусил. Надел овчинный кожух, шапку, подпоясался пеньковой веревкой и, перекинув котомку с салом и краюхой хлеба, взобрался на печь.
— Держись, маманя, сейчас печка сама до царя поедет. По моему велению и моему хотению, катись печь на царев двор, — сказал Емеля и, повернув кольцо, крепко вцепился в трубу.
Печь шевельнулась и, пробив стену, выехала на улицу. Солнечный свет, отражен-ный от снега, больно ударил по Емелиным глазам. Он зажмурился, привыкая, а когда от-крыл их, то увидел, как печь, ломая покосившийся соседский забор, выехала на большак, который прямым маршрутом вел в царский Кремль. Слободские собаки, завидев Емелю, едущего на печи, завыли от страха и, сбившись в стаю, бросились в болота, распугивая волков, которые только и ожидали удобного случая, чтобы полакомиться в деревне све-жей бараниной.
— Э, э, эх! Прокачу! — орал Емеля, со смехом глядя, как испуганный народ при виде самобеглой печи или закрывался в хатах на все замки, или неистово молился, стоя на коленях. Сколько Емеля не орал, желающих прокатиться с ним в Кремль на таком дья-вольском устройстве, не оказалось.
А в это время на кремлевском дворе проходила подготовка к турниру. На подмост-ках, сколоченных по поводу проведения сватовства, скоморохи дули в свои жалейки, иг-рали на балалайках и барабанах, забавляя собравшуюся столичную чернь и купечество. В торговых рядах, испуская клубы сизого дыма, пыхтели тульские самовары, а пышные купчихи в посадских платках, улыбались гостям во всю ширину своих белоснежных улы-бок, предлагая баранки, бублики, кренделя и блины, любовно испеченные накануне по поводу торжества. Басурмане из стран азиатских, зазывая простолюдинов и приехавших женихов, махали руками и потчевали, собравшихся поглазеть на турнир, шаурмой и жаре-ным на углях мясом, которое они называли шашлык-башлык.
Толпа гудела в ожидании, когда салютная мортира грохнет выстрелом, а женихи сойдутся на скользком бревне, неистово мутузя себя мешками с соломой.
Царь Борис восседал на троне на красном крыльце в кругу бояр и своей охраны, созерцая свысока на гуляющий народ, который проходя мимо, низко кланялся, приветствуя государя. Марьяна в собольей шубе и в кокошнике сидела на балконе и лузгала семечки, выплевывая шелуху на головы зазевавшихся горожан.
— Эх, мужика бы мне хорошего! — потянулась она и, поправив под своей задни-цей подушечку, вновь принялась грызть семечки, высматривая себе из числа кандидатов мужчину.
Уже на подъезде к Кремлю, махнув палицей, Емелю остановил ратник из службы подорожного надзора.
— Ты куды!? — спросил он, отдавая Емеле честь.
— Старший воевода подорожного контроля десятник Спиридон, — представился он, как предписывал царев уклад.
— Емелей меня кличут, еду на турнир по царскому указу.
— А грамота у тебя какая ёсь? — спросил воевода. — Чай, транспорт твой не заре-гистрирован!?
— А как же, командир, ёсь! — ответил Емеля и вытащил свиток.
— А царское дозволение на управление самобеглым транспортом из кирпича ёсь?
— Ёсь, начальник! — ответил Емеля, держа в руке наготове медный пятак.
— Так, так! А почему на печи едем и грубо нарушаем глаголы царского дорожного уклада!? Лампы керосиновые не горят, печь не побелена?
— Так я это, начальник, …. — хотел было вымолвить Емеля, но сзади к воеводе тихо подошел Илья Муромец.
— Опять, десятник, мздоимствуешь? — спросил он, почти поймав за руку своего подорожного.
— Никак нет, ваше богатырское благородие!
— Ох, плут! Ох, плут ты, Спиридон! Думаешь, я не ведаю, что ты каждого, кто в Кремль въезжает, оброком пятикопеечным облагаешь? Говорят, строишь в Рублевке хо-ромы белокаменные?
Десятник, понурив голову, отдал Емеле свиток и, отдав честь, махнул палицей, да-вая разрешение печи следовать далее на кремлевский двор.
— Ты все ж, Емеля, решил свое счастье спытать? — спросил Илья и положил ему руку на плечо, как стародавний друг.
— Да решился, чай, полцарствия приданого обещано!
— Смотрю, сапожки сабе сафьяновые прикупил, да зипун из романовской овцы. Приоделся, бесенок!
— Эх, Илюша, так я к царевне же Марьяне еду. Хочу сердце ее покорить!
— Ну, езжай далее! Покоряй Марьяново сердце, да смотри, челядь не подави, чай, праздник великий седни. Да гляди, дурень, на плаху не угоди! — сказал Муромец и, на ходу спрыгнув с печи, пошел дале делать обход дозорных, что поставлены за порядком и пристойностями народа зрить во все ясны очи.
В точно назначенное время салютная мортира ухнула на всю округу, и на красное крыльцо вышел здоровенный бородатый поп. В одной руке он держал крест, а другой ма-хал кадилом. Следом за ним, держа иконы и хоругви, шли в черных одеяниях монахи и иноки, распевая на ходу торжественные псалмы. Поп замер и, подняв к небу крест, бар-хатным басом пропел:
— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!
— Миром Господу помолимся. Господи, помилуй! — хор иноков и монахов про-тяжно запел.
— О рабе божией Марьяне и ныне сватающихся и о спасении их, Господу помо-лимся! О том, чтобы им была послана победа и исполнены все их прошения во спасение, Господу помолимся! О том, чтобы Бог дал им совершенную и мирную любовь, и даровал им свою помощь, Господу помолимся! О том, чтобы Бог хранил их пребывать в едино-мыслии и твердой вере в дела свои, Господу помолимся! Благословляю сей турнир и тех, кто призван быть избранным и тех, кто смелостью и силой вызвался бороться за руку и сердце рабы божьей Марьяны. Во имя отца и святого духа, аминь!
На помосте, где только что играли скоморохи, появился глашатай. Он держал в ру-ках свиток со списком кандидатов, выкрикивая фамилии, имена и очередность тех, кто решил в борьбе за руку и сердце царевны Марьяны стоять до самого конца.
Кощей в образе Емели стоял тут же в окружении своей свиты, переодетой для при-личия в одежду простолюдинов и купцов, скрывая под ней свою истинную черную суть. Баба Яга, нарядившись в цыганские шмотки, зорко наблюдала за происходящим, всячески оберегая своего клиента от разоблачения. Её задачей было опередить Емелю и представить его царю державным злодеем, претендующим на смену власти. Не могла Яга ради шапки-невидимки пропустить Емельку, чтобы царские тайные филеры и шпики в чем-то заподозрили самого Кощея.
В тот момент, когда печь въехала на царский двор, кандидаты в женихи, уже гото-вые к схватке, стояли перед царем в одну шеренгу, представляясь государю и царевне со-гласно протоколу. Царь пристально разглядывал три десятка молодых мужчин, уже в ду-ше выбирая зятя по своему усмотрению. Мнение царевны Марьяны ему, как царю, было вообще неинтересно. Полцарствием должен был править настоящий истинный князь, ко-торый и делами был бы хорош и привычек дурных не ведал. Увидев молодого стройного парня со светлой улыбкой и курчавыми пшеничными волосами, царь даже встрепенулся от плывущей в его руки удачи.
— Как молодец-то хорош! — сказал он одному из вельмож, которые так и крути-лись рядом с троном.
— Узнать, кто таков и откель сей добрый молодец прибыл в наши края!? — прика-зал царь.
Воевода громыхнул копьем о ступени и, лязгая кольчугой, направился прямым хо-дом к Кощею.
— Царь изволит с тобой говорить, — сказал воевода и легонько ткнул пальцем Кощея в грудь.
Кощей, повинуясь велению будущего тестя, вышел из строя и, собрав все нервы в один кулак, прямиком направился к трону. Баба Яга, со стороны заприметив неладное, тут же растворилась в толпе, наблюдая со стороны, чтобы иметь шанс вовремя скрыться от государева гнева.
— По Вашему царскому велению явился, — сказал Кощей, отрапортовав, словно молодой рекрут.
— Ты кто таков будешь и каких кровей!? — спросил царь, тыкая в Кощея скипет-ром.
— Я Феофан, князь Лукоморский! — сказал Кощей, выдав царю придуманную Ягой легенду.
— Так говоришь, Лукоморье твоя вотчина!?
— Так точно, ваше величество, моя!
— А ведаешь ли ты, Феофан, цареву науку царствием управлять?
— Ведаю, ваше величество, — ответил Кощей.
— Вот и хорошо. Я думаю, ты будешь моим зятем. А таперь ступай да покажи свою удаль молодецкую и смекалку княжескую. Чай, приданым в полцарствия управлять нужно умело.
Кощей облегченно вздохнул и вернулся в строй кандидатов, которые переминались с ноги на ногу в ожидании своей очереди. Чтобы не показывать своих симпатий к Феофану, царь, как тонкий политик подозвал к себе еще несколько претендентов на сердце Марьяны и каждому пообещал свое покровительство, усыпляя, таким образом, бдительность конкурентов.
В этот миг и въехал Емеля на печи на царский двор. Яга, увидев его, бросилась к царю в ноги и, встав на колени перед троном, проорала:
— О, великий государь! Ради спасения державы, хватай вора и колдуна, кой скрал лик князя Лукоморского Феофана.
Царь недовольно топнул ногой и тут же приказал стражникам арестовать и подве-сти Емелю к трону. Те бросились к печи и под рев толпы схватили Емелю за шиворот и волоком потащили к трону. Емеля, оказавшись в цепких руках охраны, так ничего и не понял, лишь дергал ногами, желая на них встать. Он старался вырваться, но руки стрель-цов крепко держали и продолжали тянуть к царю на поклон.
— Ты кто таков будешь, олух!? — спросил царь, ткнув Емелю скипетром в живот.

***
Сердце матери обмануть было нельзя. Как только Емелька попал в цареву неми-лость, она почувствовала это и, присев за стол, зарыдала, впадая в настоящую кручину. В этот момент в двери холодной нетопленной хаты кто-то постучал. Мать встала и, открыв двери, увидала на пороге Олеську, дочку кузнеца Данилы. Милая, краснощекая от мороза девушка в шубке из овчинки в вязаных рукавицах и валенках стояла перед дверью и улы-балась, слепя Марфу жемчугом своих белоснежных зубов.
— А это ты, Олеся!? Проходи, дочка, в хату, да рукавиц не снимай, чай, видишь, печи в доме нет. Емелька, ирод, на ней к царю в сваты поехал. Решил, шельмец, оженить-ся на царевне.
Олеська, услышав, что Емеля сватается к царевой дочке, слегка насупилась, но ви-ду не подала. В тот момент в ее груди загорелся огонек, а чувство отчаяния сжало влюб-ленное сердце стальными тисками.
— Как к царю в сваты!? — переспросила девушка. — А я хотела его на блинки пригласить….
— Ой, Олеся, Олеся! Сколько раз я говорила ему про твои чувства, так этому ан-чутке не докажешь, что только с тобой ему будет настоящее счастье, — сказала мать, вы-тирая платком слезы. — Только я всем сердцем беду чую. Не видать Емельке царевны, как своих ушей.
Олеся, присев рядом на лавку, принялась успокаивать будущую свекровь, обняв ее за плечи, словно настоящая дочь.
— Вон, как хату, ирод поганый, развалил! Сквозь щели улицу видать, совсем па-рень умом тронулся.
— Может, тетя Марфа, к нам в хату пойдете? Там тепло, мамка чаем угостит с бли-нами, сегодня ведь суббота, — сказала девушка, — последние дни Масленицы!
— Нет, Олеся, тут дожидать буду. А ты сама бы в Кремль сходила, да поглядела, что там с Емелькой! Может, его уже и в живых нет? Может, он голову на царской плахе сложил?
Девушка приподнялась с лавки и, попрощавшись с Емелиной матерью, вышла из хаты и прямиком направилась в Кремль на праздник, устроенный царем.
***

— Вот скажи, собачья ты рожа, каким образом твоя печь ездит? — спросил царь, приподнимаясь с трона. — Хочу взглянуть на твое ноу-хао, а тогда и решим, что с тобой делать!
Царь в сопровождении бояр и стрельцов из охраны спустился с красного крыльца, подошел к печи и стал осматривать ее со всех сторон, стараясь обнаружить то, что двига-ло эту кучу кирпича. Он колупнул пальцем кирпичную кладку, гвоздиком накарябал на печи «Тут был царь», после чего обошел печь и открыл железную заслонку. К своему удивлению Борис обнаружил там чугунную сковороду со стопкой горячих блинов и це-лый чугунок тушеного картофельного супа с салом.
— О, вот табе и блинки красные, и супчик наваристый! — сказал царь удивленно и, взяв блин, запустил его в рот. — А, м, м, м, вкусно-то как!
Бояре, видя восторг государя, тоже не удержались от бесплатного угощения и каж-дый, взяв по блину, в мгновение ока опустошили сковороду. Одобрительно покачивая головами, они промычали, словно коровы, оценив, таким образом, стряпню Емелиной матери. Встав на спины двух стрельцов, царь как по лестнице поднялся на печь. На глазах ликующего народа он пристроил свой зад на горячие кирпичи и, развалившись там, испытал настоящее блаженство.
— Эх, тепло-то как! — завопил царь, щупая нагретую печку.
В этот миг, когда Борис расслабился, Емеля тайно от держащих его стрельцов кру-танул колечко и приказал печи ехать домой. Печь дернулась и, выпустив из трубы облако дыма, поехала в сторону Слободы, набирая скорость. Царь испугался, схватился за трубу обеими руками и завопил, что было сил:
— Караул! Стража! Государя демоны похищают! Спасай царя!
Стражники бросились бежать за печкой, но угнаться за ней им было уже не сужде-но. Марьяна, увидев испуганного батьку, залилась таким смехом, что народ даже притих, а ее смех прокатился по всей столице.
Печь, пыхтя облачками дыма, скрылась за воротами и, подняв клубы снежной пы-ли, пронеслась в Слободу мимо Олеськи, которая в тот момент шла в Кремль на народное гуляние. Следом за печью во главе с воеводой, пришпоривая коней, с гиканьем и свистом, словно стрелы, пущенные из лука, пронеслись стрельцы. Сзади за стрельцами на огромном мохноногом коне спокойно ехал богатырь Добрыня Никитич. Его конь, не спеша и размеренно переставлял ноги, словно не мчался спасать государя, а показывал в манеже свою безупречную выездку
— Ну, ну, пошел, бесово семя! — орал Добрыня, стараясь пришпорить коня, но тот увеличивать скорость не спешил, а громко и недовольно фыркал, абсолютно не обращая на своего хозяина никакого внимания, и дальше продолжая свой размеренный и ленивый бег.
В эту секунду, когда погоня за печкой пронеслась мимо Олеськи, она вдруг поняла: раз печь пулей пролетела мимо неё, значит, с Емелей случилось что-то неладное. Задрав овечью шубу выше колен, она прибавила шагу и помчалась туда, откуда доносились звуки музыки, крики восторженной и ликующей толпы, да смех царевны Марьяны.
Тем временем печь с царем затормозила возле Емелиной хаты и, раздвигая бревна, въехала на свое место, где она простояла десятки лет до того момента, как ее потревожило волшебное заклинание. Когда пыль, поднятая печкой, рассеялась, испуганный путеше-ствием царь, открыл один глаз и увидел, что на него в упор смотрит мать Емели – Марфа. В тот миг она, испуганная внезапным появлением печки с чужим человеком, держала в руке деревянную толкушку, словно палицу, и была готова пустить ее в ход, желая врезать незнакомцу промеж глаз.
— Ты кто такая!? Ты что, моя смерть? — спросил царь, не спеша слазить с печи, трясясь от страха.
— А ты, кто таков? — спросила Марфа, угрожая государю дубиной.
— Я вроде бы, как твой царь, глупая ты баба, — ответил тот. — По крайней мере, я еще утром был им!
— А я, ваше величество, Марфа, — ответила она и подвинула ногой к печи лавку, чтобы государь мог спуститься на пол.
— Бить меня будешь? — спросил царь, глядя на женщину, вооруженную дубиной.
— Кабы ты, государь, сыном моим был, то дала бы промеж лопаток за то, что хату, сволочь, выстудил. Целый день без печи сижу, а он, супостат, по царским дворам катает-ся, твоих бояр своим убогим видом тешит. Видите ли, он, ваше величество, свататься к вашей дочери поехал….
— Так выходит ты, Марфа, моя сватья!?
— Выходит, ваше величество! — ответила она и, подав царю руку помогла ему спустится.
— Ох, сватья, а блины у тебя знатные! Рецепт моим поварам продашь, а я тебя за это золотым одарю?
Царь, отойдя от шока, уселся на лавку и, вытерев со лба проступивший пот, глубо-ко вздохнул и промолвил:
— Квасу бы мне отведать, в горле все посохло!
Марфа, не говоря ни слова, зачерпнула ковшом хмельной медовухи и с поклоном подала государю.
— Отведайте, ваше величество, медок. На кореньях целебных он настоян да мед-ком липовым заправлен.
Царь Борис снял с головы корону, приложился к ковшу и, не отрываясь, осушил сосуд до самого дна. Уже через минуту первая волна опьянения прокатилась от ног к го-лове, и государь почувствовал, как его голова приятно закружилась, а конечности напол-нились приятной истомой.
— Ох, и медок твой, Марфа, как хорош! Прямо бальзам благодатный!
В эту миг, гремя крестьянской утварью, в хату ворвались стрельцы во главе с вое-водой. Тот, не глядя, с закрытыми глазами, махал булавой, рассчитывая сразить царевых похитителей, и при этом орал, наводя трубным голосом настоящий ужас:
— Всем лежать! Работает царский спецназ!
— Ну что ты машешь? Что ты машешь этой железякой, придурок? Посуду побьешь, аль не дай Бог еще кого зацепишь? — спокойно сказал царь, остужая пыл своего служивого.
Воевода опустил булаву и, открыв глаза, увидел государя живым и здоровым, си-девшего перед ним на лавке. В мгновение ока он плюхнулся на колени перед Борисом Николаевичем и, сложив губы в трубочку, облобызал царский сафьяновый сапожок.
— Встань с колен, идиот, сапог мне весь обслюнявил!
Воевода поднялся и, хлопнув себя рукой в грудь, встал по стойке смирно. Стрель-цы, ввалившиеся в хату, тоже вытянулись в струнку за своим начальником и хором запели фальцетом, словно кастрированные мальчики из церковного хора.
— Жив, жив, жив, ваше величество! Бо-же ца-ря хра-ни! — по сигналу воеводы за-пели стрельцы гимн, желая показать свою безмерную любовь к государю.
— Да закройте вы рты! — приказал царь, и стрелецкий хор мгновенно стих. — В хоромы пора, чай, гости заморские, поди, уже разбежались?
В эту минуту царь увидел шкуру Змея Горыныча, висящую на стене.
— Это, Марфа, кто сего гада завалил? Сынок твой, чай, в моих лесах браконьер-ским промыслом балует? Я же сию скотину в запрошлом году в «Красную книгу» занес по причине ее природной редкости!
— Эту шкуру, ваше величество, ему богатырь Илья Муромец подарил, говорил, что это был ваш заказ, — ответила Марфа, нервно теребя подол халата.
— Прокурору Скуратову поведаю, пусть он соображает, — ответил царь и, под-нявшись с лавки, направился к выходу.
— Судить твоего Емельку, Марфа, по закону будем, чай, гад-то был реликтовый!
— Не повинен Емелька, ваше величество! — запричитала Марфа, встав на колени. — Да и гадов он боится, жуть как!
— А тоды поведай мне, Марфа, какими токма силами ён обладаеть, шо эту кучу кирпича двигать заставил! Да так шустро, что у нашего величия прямо дух сперло? Чай, чарами колдовскими владеет, охальник! Вот дознание и разберется, кого он боится!
Царь вышел из хаты в приподнятом настроении. Поездка на печи оказалась до-вольно продуктивной и познавательной. За последние тридцать лет он не покидал преде-лов Кремля, а тут своим глазом увидел не только как живет его народ, но и чем питается и даже дышит. Таких приятных минут общения он уже давно не испытывал и это событие растекалось по его жилам приятной истомой.
— «Жирком людишки обросли! Чай, уже дичь царскую без страха по лесам бьют», — подумал царь и, ступив стрельцу на спину, влез на коня.
Как раз в этот момент, когда царь собирался трогать поводья, к Емелиной хате, громыхая копытами, подъехал на коне опоздавший Добрыня Никитич.
— О, Добрынюшка, собственной персоной пожаловал. Царя чуть не угробили, а он сабе катается по царствию, да девок красных за сочные груди щиплет, — запричитал гос-ударь.
— Так, ваше величество, конь у меня на ход не очень-то скор!
— Так, повелеваю: Емельку, супостата, сегодня же заточить в темницу и стеречь как царевы сокровища, — сказал государь и, пришпорив коня, отправился в обратный путь в Кремль вместе со своей многочисленной свитой.
***
Тем временем на царском дворе разворачивались не менее драматические события. Взятый под стражу Емеля, все же сумел одарить своей улыбкой царевну Марьяну. Упав под балконом на колени, он поднял кверху руки и обратил свою молитву царской дочери:
— Не вели казнить, государыня! О, изумруд моей души! Дай хоть краем глаза гля-нуть на красоту твою неземную!
Царевна, выплюнув шелуху от семечек, смущенно взглянула на Емелю с высоты царского балкона и сделала вид, что случайно уронила платок. Кусок шелка, вышитый гладью, словно лебединое перышко плавно опустился Емеле в руки, пахнув на арестанта ароматом французских благовоний. Емеля схватил его, со свистом втянул носом аромат и сунул за пазуху ближе к сердцу. В этот миг как раз он и рассмотрел конопатое лицо с ры-жими волосами, которое остудило его пыл бушующей страсти. Перекрестившись, он об-молвился в треть голоса, будто выразил невесте свою истинную благодарность:
— «Ну и рожа! Да за такое чудовище мне и полцарствия мало!»
Царевна, увидев, что Емеля что-то шепчет себе под нос, улыбнулась и, поцеловав пальцы, дунула на ладонь, отправив ему воздушный поцелуй.
— Ну, пошел! — завопил сзади стрелец и замахнулся на арестованного огромной секирой, чтобы приструнить. Емелька, не желая гневить охранника, схватил шапку и, прижав ее к груди, пошел в темницу.
— А он хорошенький! — сказала царевна своей гувернантке. — Жаль, батька его на плаху уже завтра определит за такую немыслимую нашему величию дерзость. Ну, ни-чего, тут еще десятка три женихов наберется. Авось, не всем головы отрубят, кто-то и останется.
Чернокожая гувернантка из Камерунского царства сделала вид, что поняла, улыб-нулась царевне жемчугом зубов и, повернув голову, уставилась на проходящие под бал-коном народные гуляния, где русские мужики тешили себя в кулачных баталиях.
Царь появился нежданно, так же, как и исчез. Он въехал верхом на коне на царский двор через триумфальную арку с гордым видом государя-победителя. Сзади, согласно протоколу, следовали стрельцы из охраны и «преданные» ему бояре, которые никак не могли упустить момента самолично зрить, как государь расшибет себе голову, свалившись с печи. Народ при виде царя тут же пал ниц и по толпе пронеслось:
— Жив, жив, государь! Ура! Ура! Ура! — заорала чернь и купечество, и шапки, ма-лахаи разных мастей полетели в воздух, став выражением народного ликования.
Яга, выждав момент, когда царь расслабится, бросилась к нему в ноги и, встав на колени, закричала:
— Не вели казнить о, великий князь, вели слово старухе молвить!
Царь остановил коня и, поправив на голове корону, которая съехала ему на уши, и спросил, желая удовлетворить свое любопытство:
— Говори, старая, что поведать нашему величию желаешь!?
Яга, опираясь на клюку, встала с колен и, поклонившись царю в пояс, сказала:
— Хочу до вашего сведения довести, что смутьян тот и лиходей Емеля тайным колдовством скрал у добра молодца и князя Лукоморского Феофана его лик. Я тому оче-видец и могу предстать перед царевым судом!
— Велите, арештанта привести! — сказал царь.
Стрельцы бросились в темницу и уже через минуту приволокли за шиворот испу-ганного Емелю.
— Так это ты, супостат, тайной магией ведаешь? — спросил царь.
— Никак нет, ваше величество, не ведаю!
— А как та печь, что колес не имеет, по снегу движется?
— Так то не колдовство, государь, а законы природы и лыжи! Вы, ваше величество, господом наречены править землей русской, так!?
— Ну, так! — ответил царь, заинтересовавшись.
— Значит, выше вас в Рассеи только господь, так!?
— Ну, так!
— А коли сани на гору взволочь, они вниз поедут?
— Поедут, — ответил царь, ничего не понимая.
— Так и печь моя покатилась вниз с горы, ибо, ваше величество, ваши царские хо-ромы к господу вознесены, как на Парнас! — сказал Емеля, путая царя.
От таких слов в голове государя что-то перепуталось, и он впервые представил себя вровень с господом, восседающим высоко на Парнасе.
— Так, говоришь, с горы катилась?
— Катилась, — ответил Емеля. — Вы же сами в этом убедились, ваше величество!
— А поведай мне тогда, как ты, лиходей, лик добра молодца Феофана скрал!?
— Я, ваше величество, свой лик имею, и заметьте, очень даже приятный глазу. Почто мне чужой лик красть без надобности? Я и так красив!
— А тоды, как ты, супостат, мне это растолкуешь? Эй, стража, приведите ко мне этого Феофана, князя Лукоморского!
Стражники, услышав приказ царя, тут же под руки притащили Кощея, который уже знал, что все идет по намеченному плану, придуманному Ягой.
— Ты Феофан, князь Лукоморский!? — спросил государь Кощея.
— Я, ваше величество!
— Так ты, говоришь, Емелька твой лик тайным колдовством скрал?
— Выходит, так! — ответил Кощей, переминаясь с ноги на ногу от волнения. — Мы же с ним сейчас, что братья-близняки ликом едины!
Царь дальше выслушивать потерпевших и виновных не стал, а приказал убрать их с глаз прочь, чтобы они праздник народу не портили.
— Стража! Емельку заточить в темницу! А после турниру судить будем по трем пунктам царского уголовного уклада! Кража лика! Похищение его величества, браконьерство на реликтовых гадов! Да на все на эти деяния не только царская воля нужна, — сказал царь, — а еще и благословение великого архимандрита! А он во как – самолично!
Стражники ту же секунду подхватили Емелю под руки и поволокли его в обратном направлении – в темницу.
— Боже праведный, государь, да невиновен я! — заорал Емеля.
В этот миг, узрев, что Емелю направили под арест в темный подвал, с челобитной к царю подошел Илья Муромец и своим басом робко промолвил:
— Батюшка, князь великий, не вели казнить, вели добро слово молвить. Емелька в кремль по царской грамоте свататься приехал. Я за него ручаюсь, как за самого себя, ибо знаю его сызмальства, чай, в Слободке живем по соседству.
Царь улыбнулся Муромцу лукавой улыбкой и сказал:
— Хоть ты и люб мне, Илюша, за силу и подвиг твой ратный, но своим оком зрю, что очарован ты этим басурманином и греха его пока сам не ведаешь. За компанию поси-ди с ним, может ум-то и поправишь, да вспомнишь, как вы с Емелькой моего реликтового гада Горыныча завалили, а шкуру его на стенке в хате распластали. Стража! Муромца в железо заковать и в темницу определить до скончания свадебных торжеств. Зрю, что оба они душу дьяволу продали и на указ царский плевать имели место….
Стражники, было, бросились на Муромца вязать его в оковы, но богатырь, акку-ратно отодвинув рукой своих подчиненных и, добровольно заложив руки за спину, пошел в темницу к своему товарищу по несчастью. Спорить с царем Илья в тот миг не решился, рассчитывая, что гнев государя через пару дней сменится на милость, а темница то место, где он спокойно может отдохнуть от дел ратных и мирской суеты.
Праздник по поводу проводов русской зимы и сватанья царевны Марьяны был в полном разгаре. Кощей уверенными шагами шел к своей победе, иногда выигрывая чест-но, а иногда шельмуя колдовством, словно последний карточный шулер.
После второго тура рыцарского турнира за сердце царевны, Марьяна уже точно определила для себя, кто будет ее суженым, и все свое внимание обратила в сторону Ко-щея, очаровавшись его красотой. Достав из ридикюля дежурный, смоченный благовония-ми платочек, царевна в знак своей симпатии одарила им Феофана, так же, как и Емелю. Марьяна, как женщина, достигшая природного созревания, не могла в такой радостный для себя день остаться без жениха, поэтому играла наверняка, выбирая несколько канди-датов на руку и сердце. Увидев вернувшегося отца, Марьяна привстала и, помахав ему ручкой, прокричала:
— Батюшка! Я нашла свое счастье!
— В этом муравейнике я решаю, с кем будет твое счастье, — буркнул под нос царь и уселся на трон, продолжая радовать свой взор молодецкими забавами.
Царевна спустилась на красное крыльцо, где стоял трон и, пробившись через толпу стражников и бояр, тихо, словно кошка, подошла к царю.
— Папа, хочу Феофана и все! — завопила царевна ему на ухо. — А лучше сразу двоих: Феофана и Емелю. На лик ведь они, как единородные братья. С одним буду днем на троне восседать, а с другим по ночам брачное ложе делить.
— Емеля твой завтра на плаху пойдет! Палачу уже дан наказ топор точить, да чур-бак дубовый солью пересыпать! — сказал царь, продолжая глядеть, как заморские претен-денты на полцарствия дубасят друг друга мешками с ржаной соломой. — А таперь, дочка, иди на свой балкон, гости и народ должны полноценно зрить невесту.

Автор, а каким редактором Вы пользовались?
Может убрать разрыв слов при переходе на новую строку?
А то размер строк у Вас в редакторе и здесь не совпадает и некоторые слова получаются разорванными дефисом.

В целом о произведении:

В целом Вы стиль выдерживаете, но случаются сбои, как, например, "холера ясна" и некоторые другие.

Еще, мне кажется, немножко затянуто, повествование вязнет и продвигается довольно вяло. С этим бы что-нибудь сделать.

А так довольно симпатично.

В первые здесь я услышал нотки конструктивизма! За что выражаю особую благодарность! Текст еще сыроват, ибо по причине болезни был спрятан в дальний ящик до лучших времен.

-Емеля твой, завтра на плаху пойдет! Палачу уже дан наказ, топор точить, да чурбак дубовый солью пересыпать!- сказал царь, продолжая глядеть, как заморские претенденты на полцарствия дубасят друг друга мешками с ржаной соломой. -А таперь дочка иди на свой балкон, гости и народ должны полноценно зреть невесту.
* * *
В темном подвале царской темницы, едва освещая угол камеры да икону Христа спасителя, мерцая красным языком пламени, горела лампада. Емеля, как ни в чем небывало, сидел на деревянном подиуме и тасовал карты сабе и Илье Муромцу, которого за компанию заточил государь до скончания торжеств.
-Зря ты Емелька, на печи в кремль прикатил. Народ напугал, да царя разгневал. Он таперь, табе голову точно оттяпает,- сказал Муромец. -За нашим Бориской, такое водится….
-Ты, Илюша, своим мозгом не врубаешься, что я единственный из всех, кто смог на печи приехать и сердце царевны покорить. Во, глянь, что у меня есть,- сказал он и достал из- за пазухи тот платок, что подарила ему царевна.
Муромец бережно взял платочек и, прижав его к носу, втянул в себя заграничный парфюмерный аромат.
-Ты особо то ноздри не раздувай - мужлан, чай всю благодать в себя всосешь,- сказал обеспокоено Емеля, протягивая руку.
-Божественно как!- сказал богатырь и вернул ему подарок. -В наших краях таких благовоний днем с огнем не сыскать. Купцы заморские, сии парфюмы только на шкуры собольи да колымское злато меняют. А табе Емеля, как сама царевна, пришлась к сердцу или нет!?
-Да так сабе! Кабы знал, что она страшна как баба Яга, так ни когда бы и не поехал. Олеска, дочка кузнеца Данилы
во стократ краше будет. Сама кровь с молоком!- Емеля уже без настроения сдал карты и, развернув их веером, сказал:
-Ходи давай -у тебя шестерка пик!
-Ходи! Ходи! Надоело! Все карты ты знаешь! Двадцать шестой раз дураком меня делаешь! Всё - не буду играть! Вон на турнире сейчас, столы для гостей накрывают. Поросята жаренные, перепела, стерлядь, расстегаи, кисель клюквенный, меды разные. Эх, сейчас хоть бы косточку перепелиную поглодать,- сказал Муромец,- целый день маковой росинки во рту не было.
Емеля откинул карты в сторону, влез в свою торбу и достал оттуда материнский понява. Он аккуратно расстелил его перед Муромцем и хлопнув как факир в ладоши, сказал:
-По моему велению, по Муромца хотению: накройся стол блюдами царскими и винами заморскими.
В эту секунду на понявае появились всевозможные яства с царской кухни, которые источали такие запахи, что у Муромца потекла слюна, словно он никогда не ел досыта. Муромец с жадностью схватил за косточку куриную ножку и, воткнув в нее свои лошадиные зубы, выдрал из неё кусок мяса.
-Ты, Емеля, настоящий кудесник! Стол накрыл не хуже царского!- проговорил Илья с полным ртом.
-Так все как ты, Илюша, хотел!- ответил Емеля, наяривая за обе щеки, печеную стерлядь с морковью. -У меня с провиантом проблем нет никаких. Вот сейчас похаваем, потом можно и поспать до утра!
-Я тоже хоть малость высплюсь, -сказал Муромец, запивая мясо красным вином. – Я Емелька, в отпуске лет десять не был.
-Так плюнь ты, на эту службу, раз табе царь не платит.
-Плюнул бы, та ведь я же не царя, а Отчизну- Рассею от супостатов оберегаю! Дослужу до пенсии, а там поселюсь в Слободке, построю домик, чай Бориска мне царскую грамоту обещал, на получение золотого беспроцентного займа, -сказал Илья, полагая, что государь свои обещания исполнит.
-Эх, наивный ты, человек! Ты, глянь, сколько вашего служивого брата по присутственным местам челом бьют и что, всем хоромы дали!?
-Царь говорит, что даст,- ответил Муромец угрюмо, почти согласившись с доводами Емели,- а я нашему царю верю!
-А я царю не верю!- ответил Емеля, и, сунув под голову торбу, развалился на настиле как на своем широком сундуке.
-Табе можно не верить! Бориска, завтра все равно табе башку оттяпает и свиньям скормит!
-Не Илюша, не оттяпает! Я завтра такой концерт закачу,
что ему мало не покажется! Будет знать самодержец, как над чернью глумиться! Что-то меня в сон потянуло, -сказал Емеля и повернувшись к стене, прикрыл глаза, стараясь вспомнить перед сном Олеськино лицо. Права была мать- дочь кузнеца была намного красивее царевны и лицом и формами. Раньше, когда у него не было кольца от щуки, царевна была довольно желанным подарком его крестьянской судьбы. Но сейчас, когда он мог вполне стать богатым купцом или даже придворным боярином, царевна Марьянка никаких чувств у него не вызывала. Не смотря на то, что его уже завтра ждала плаха и топор палача, Емеля на удивление был спокоен. Так с этим спокойствием он погрузился в сон и засопел. Муромец, видя, что его друг заснул, до последней крошки с аппетитом доел заказанные Емелей продукты и, запив все вином, лег с ним рядом. Сытый желудок урчал, как кот Баюн и придавал всему организму богатыря приятную слабость, которая расползалась по всем его органам. Муромец закрыл глаза и следом за Емелей, и тут же провалившись в черную яму сна, захрапел.
* * *
Первое время, наблюдая за Кощеем в образе Емели, Олеська была спокойна. Лишь сердце влюбленной девушки подсказывало ей, что
за ликом ее возлюбленного скрывается кто-то чужой и ужасный. Чтобы проверить свои догадки, она, расталкивая локтями народ, пробилась к самой арене, где проходил турнир. Выждав момент, когда Кощей был совсем рядом, девушка тихо позвала его:
-Емеля! Емеля! Любый мой!
Кощей, услышав имя своего соперника, насторожился,словно вор застигнутый хозяевами, но вида не подал, отвернув свое лицо в противоположную сторону. Не оборачиваясь к девушке, он подошел к Соловью Разбойнику и прошипел ему на ухо.
-Соловушка, улыбайся, меня дева красная разоблачить хочет!
-Что ваше бессмертие, прикажите делать!? -спросил Соловей посасывая петушка на палочке.
-Девку ту, что Олеськой кличут из Шереметьевской Слободы, похитить нужно и в мою башню заточить под охрану Горыныча пока я полцарствия не прихватизирую. Тогда мы с Емельки можем веревки вязать. Найдешь Ягу, у нее шапка невидимка есть, она знает, как девку эту скрасть, чтобы царева стража и шпики царевы ничего не заподозрили.
-Слушаюсь и повинуюсь ваше бессмертие, -сказал Соловей и, словно призрак растворился в толпе черни. Найдя в торговых рядах Ягу, он отозвал ее в сторону, и, осмотревшись, вкрадчиво сказал:
-Яга, его бессмертие, на грани провала! Девка та, что Олеська, опознала в нем Емелю,и принародно домогается его. Патрон просил тебя Яга, нейтрализовать эту опасность любыми тайными путями. И чтобы было тихо как на погосте!
Яга почесала затылок, засунула в рот петушка на палочке и немного подумав, сказала:
- Усё будет сделано, как пишет книга великих магов!
Тут же обернувшись цыганкой, Яга направилась ближе к Олеське, которая не упускала возможности добиться у Кощея объяснений.
Воспользовавшись криками ликующей толпы, жаждущей зрелищ, Яга подкралась сзади к девчонке, и слегка толкнула ее локтем. Девушка обернулась, встретилась взглядом с Ягой.
-О, девица красная! Вижу, барышня ждет тебя счастье невиданное! Позолоти мне ручку, и я нагадаю табе судьбу и счастье! Вижу, любишь ты красавца белобрысого. Ростом высокого, лицом как солнце ясного! Емелькой которого кличут!
Олеська, поразилась пророчествами цыганки, и доверчиво достав мошну, развязала узелок. Достав оттуда серебряную копейку, она подала ее Яге. Ведьма зажала монетку в кулак, как это делают настоящие цыганки, принялась своим пальцем водить по ладони девушки, предсказывая ей будущую судьбу, начертанную в линиях ума, любви и жизни.
-Зрю, что твой возлюбленный Емелька, счастье своего не ведает совсем. Он где-то здесь на турнире борется за каменное сердце царевны Марьяны, когда живое рядом. Но ты, дева не бойся. Твоя линия любви говорит мне, что Емелька твой, головой одумается и ваши судьбы сойдутся на веки вечные! Но это будет не сегодня и не завтра. Терпением дева запасись,- сказала Яга, недоговаривая детали, которые еще более интригующе зацепили Олеську за душу.
-Вижу барышня, что скоро ждет тебя удар!- сказала Яга, и, бросив Олеськину ладонь, внезапно поспешила выйти из толпы. Следом за ней посеменила и девушка, которой очень хотелось знать, когда и где настигнет ее этот злосчастный удар,
принимая слова цыганки на веру. Яга в тот миг рассчитала четко. Интерес и любопытство, которые она вызвала в сердце девчонки, сделали свое дело, и та послушно побрела за Ягой, совсем даже и не подозревая о коварстве неизвестной старухи.
Олеська, сама не поняла, как очутилась в карете Кощея. Она хотела было закричать, но Соловей-разбойник заткнул ей рот варежкой и, приложив палец к губам, по- змеиному, прошипел:
-Тихо барышня! Не стоит так верещать, чай так жизни можно лишиться в один момент! Жизнь она всего один раз дается!
Олеська не успела ничего подумать, как пеньковая веревка, словно живая змея в мгновение ока связала ее по рукам и ногам.
Ей в тот миг стало совершенно ясно, что она попала в лапы лиходеев и колдунов, которые неизвестно, что хотели от нее. Она поняла, что кричать в данной ситуации бесполезно, и Олеська молча, стала обдумывать, как спасти себя из данной ситуации.
Тем временем, одержав очередную победу, Кощей еще ближе стал к намеченной цели. Полцарствия будоражило его алчную душонку, и он загодя, стал обдумывать, как став зятем царя Бориса пристроить все его земли к своему кощейскому царству.
-Емелька!- вскрикнула Олеська, увидев Кощея, который подошел к карете, чтобы полюбоваться пленницей.
-Емелька твой в темнице сидит и ждет, когда царь Бориска его головой украсит крепостную стену - ха, ха, ха!- засмеялся Кощей показав Олеске свой длинный язык.
-А ты тогда кто такой будешь?- спросила Олеська, стараясь выведать тайну незнакомца.
-Я-я барышня, Кощей Бессмертный –я, властелин черных сил и всех сил зла!
-Сморчок ты, плюгавый!- сказала девушка. - Тысячи лет прожил, а ума так и не нажил!
-Ты, девка, мое царское величие не оскорбляй, чай я магистр тайной магии . Превращу сейчас тебя в жабу пупырчатую как когда-то Елену премудрую, вот тогда будешь знать, каков я сморчок! Триста лет будешь жабью кожу носить, пока тебя, какой мужик не полюбит! А нынче мужиков справных раз и обчелся!
Спорить со старым маньяком Олеська не стала, а обиженно отвернулась к окну, сделав вид, что смирилась с ролью пленницы.
Кощей улыбнулся, видя, что девушка покорилась его воли и, закрыв двери в карету, приказал Соловью:
-В башню ее! Да запереть на семь замков пудовых, чтобы ни одна душа ее вызволить не смогла!
Соловей сидевший на козлах наготове, ответил его бессмертию:
-Слушаюсь и повинуюсь, ваше кощейское бессмертие,- и, ударив плетью тройку вороных коней, понесся, рассекая версты в царствие Кощея что в лесах диких скрыто было от глаз люда простого.
-На кой черт табе эта девка сдалась?- спросила Яга, лукаво глядя на его бессмертие.
-Так - для прикола! Пусть эта фифа в башне посидит, да поостынет! Потом заставлю вместе с кикиморами в моем варьете плясать! Во, диво то будет!
-Емелька, как познает, что ты Олеську скрал, так смертушку твою враз изыщет и порешит вас !
-Не изыщет - голодранец! Ее Горыныч стережет и ни кто не сможет с ним совладать!- самоуверенно сказал Кощей.-Горыныч то же сила!
-Ну, смотри – смотри, я тебя Коша,предупредила,- сказала Яга, и, кинув в рот несколько семечек, тут же выплюнула шелуху на снег.

А зачем вы копируете прежний текст? Это нарушение Правил форума, касающиеся цитирования.
Удалил.

Это была случайность! Цитату не удалил....Прости меня грешного!!!

Проснулся Емеля от жуткого грохота, исходившего не только от маленького окна с решеткой, но и от всех заиндевелых стен, окружавших холодную камеру. Казалось, что в тот момент гремят все царские хоромы, наполняясь барабанной дробью. Внезапно воз-никший звук фанфар заставил его еще больше насторожиться, и Емеля толкнул в бок спящего рядом на соломе сытого Муромца.
— Илья, Илья, мать твою, проснись, лежебока!
Муромец недовольно повернулся на другой бок и, громко хрюкнув, захрапел еще сильнее, на какое-то время даже заглушив исходивший извне торжественный марш.
— Илья! Урод, вставай! — завелся Емеля и, вскочив на подиум, стал лупить бога-тыря своими сапогами по всем частям тела.
Тут Муромец не выдержал и, выждав удобный момент, махнул своей рукой, да так удачно, что Емеля, как перышко улетел в угол темницы.
— Не буди! Солнце еще не встало!
— Илюша, Илюша, что это!? — спросил Емеля, заостряя внимание на звуках, кото-рые исходили с царского подворья.
— Чай, царь послов принимает!? — сказал он и снова завалился спать.
Емеля вылез из угла, обижено присел на край деревянного выступа, и уже хотел было заказать себе ужин, как вдруг кованые двери в темницу со скрипом открылись. В проеме стоял стрелец, держа в руке здоровенный бердыш.
— Его богатырское величие, с хотулями на выход! — сказал он приказным тоном. — Царь милостью своей решил освободить!
— Ну, кого там принесло? — ответил Муромец и встал со своего ложа.
— Вас, Илья Иванович, его царское величие к сабе кличут. А тебя, Емелька, супо-стат, уже плаха дожидает. Сейчас в камеру цирюльник придет бороду брить будет, чтобы палач о твою щетину свой топор часом не затупил, — сказал стражник и улыбнулся.
— Ты, Емелька, не боись, я сейчас скажу царю, что ты не винен! Он, авось, и тебя тоже помилует!
Муромец обнял Емелю и вышел из камеры следом за стражником.
Оставшись один на один, Емеля впервые испугался. Обещание царя Бориски оттяпать голову доминантой засело в его мозге, и он решил еще раз, на всякий случай, прове-рить чудодействие кольца.
— По моему велению, по моему хотению, появись кружка хмельного меда, — сказал он и повернул колечко.
В тот миг появилась кружка, доверху наполненная хмельной медовой брагой, которая так приятно слуху шипела белой пенкой. Емеля приложился и, не отрываясь, осушив ее до самого дна, крякнул от удовольствия. Уже через несколько минут нервная дрожь прошла и Емеля, успокоившись, лег на деревянный настил и, закинув ногу на ногу, стал дожидаться царского цирюльника. Его ожидание было недолгим, и уже вскоре за дверями вновь послышался звон ключей. Дверь лязгнула, и в камере появился придворный брадобрей.
— Бонжур мусье, его величество царь Борис приказали побрить вас для лучшего усекновения головы от туловища!
— Давай брей, брадобрей! — ответил Емеля, погладив жалкую щетину, которая торчала на его бороде редкими рыжими пучками.
Цирюльник намылил Емелино лицо и, наточив на кожаном ремне бритву, присту-пил к своей работе, присвистывая при этом какую-то странную иноземную мелодию. Че-рез пару минут работы он, сделав дело, оросил лицо Емели французским парфюмом и, скинув с него шелковую простыню, сказал, радуясь своей работе:
— Перфект! Белиссимо! Все, мусье, готово, теперь топор точно пойдет, как по мас-лу!
— Ты так считаешь, иноземец!? — спросил Емеля, глядя на свою посвежевшую физиономию в зеркало.
— Век мне воли не видать, мусье! — ответил тот и, собрав свой скудный инвентарь, вышел из темницы.
Где-то за стеной вновь послышалась барабанная дробь и, лязгнув замком, открылась железная дверь.
— Арестованный Емеля, на выход! — сказал стражник, ожидая его в дверном проеме.
Емеля, послушно заложив руки за спину, как подобает арестанту, вышел из камеры в широкий коридор, на стенах которого горели факелы. После мрака темницы солнечный свет больно ударил по глазам приговоренного к смерти. Емеля зажмурился, потеряв на мгновение из вида окружающую действительность, а когда открыл глаза, то увидел торжественную картину, которая пробудила в нем необычайную гордость.
Посреди двора на помосте стоял большой дубовый чурбак, который привез Добры-ня еще неделю назад. Рядом с ним, опираясь на топор, в красном капюшоне с прорезями для глаз, в ожидании приговоренной жертвы, замер здоровенный палач. Вокруг плахи расположился народ. Чернь, купцы, бояре, бабы и девки стояли полукольцом, открывая царю, восседавшему на своем троне вместе с царевной Марьяной, вид на место казни. Царевна, дожидаясь казни, глядела на себя в зеркало и без всяких эмоций красила губы за-морской помадой, наводя лоск на своем бледном лице.
— Папенька, а точно Емелька тайной магией ведает? — спросила она, не отвлека-ясь от своего занятия. — Это хорошо, что Феофан, князь Лукоморский, с Емелькой одним ликом вышел. Лицом красив, да злат кудрями!
— Сердца у тебя, доченька, нет! Емелька на плаху идет, а ты о златых кудрях вол-нуешься. Не по-христиански это, — сказал царь.
— Так помилуй его, чай, еще не поздно, — сказала царевна, посасывая петушка на палочке.
— Нет, так не можно! Я же царь, а не балалайка! У меня имидж должон быть царя великодушного, но грозного и справедливого! Пусть гости заморские подивятся, как мы инакомыслие всякое и колдовство выжигаем железом каленым. Чтоб другим лиходеям на Руси повадно не было баламутить народ к смутьянству и неподчинению законной, так сказать, власти!
В это самое время под барабанный треск на помост поднялся царский глашатай и, развернув гербовую цареву грамоту, стал громко читать:
— «Царский указ!
1509 года в 1 день марта великий государь царь и великий князь Борис Николаевич всея земли русской самодержец указал сказать:
От сего дня повелеваю: Огласить сей указ в градах, деревнях и землях славянских, европейских, что церковью во всем согласных.
Сего дня, 1 марта года 1509 повелеваю: За нарушение царского указа от декабря 1508 года, где речь велась о сокрытии умения шаманства, колдовства да прочих магиче-ских науках и тайном черном ремесле, и алхимии Емеля, сын рыбацкий, урожденный в 1487 году от рождества Христова Марфой, женой рыбацкой, и проживающий в Шереме-тьевской Слободе, приговорен царским судом к смертной казни, путем усекновения голо-вы от тела.
Приговор привести в исполнение принародно в день первый марта 1509 года.
Самодержный Царь Борис Николаевич.»

По окончании оглашения указа барабаны вновь залились частой дробью и под этот бой стрелец, толкнув Емелю в спину, направил к лестнице, ведущей на помост. Емеля, гордо подняв голову, как ни в чем не бывало, взошел на плаху и остановился, глядя с вы-соты на царя и ликующий народ, который с нетерпением ожидал кровавого зрелища.
— Вели слово молвить, о, великий князь, — сказал он, обращаясь к царю.
— Давай, Емелька, валяй, коли табе сказать, что есть! — ответил государь и мах-нул рукой. — Имеешь на то последнее право!
— Кабы, государь, я выиграл сей турнир честно, и стал зятем вашего величества, я никогда не оженился бы на дочке вашей царевне Марьяне по причине ее ужасного облика. Выдать замуж такое страшное чудище и полцарствия будет мало!
— Дурак! — заорала Марьяна и, топнув точеным венским каблуком по ноге царя, бросила в Емелю петушок на палочке. — Палач, отруби ему голову!
Царь в ту секунду взвыл от боли, как раненый зубр.
— Ох, ты, Емелька, сукин ты сын! Как ты, убогий, смеешь такое про ее высочество говорить! Царевна, она же, что цветок орхидейный и красотой лепа и фигурой сложена ладно!
— Что, ваше величество, правда глаз жжет? — ответил Емеля и сам, встав на коле-ни, опустил голову на дубовую колоду.
В этот миг к нему подошел священник и, оросив его святой водой, принялся ис-полнять молитву, открывая Емеле врата господние в райские кущи. Добрыня Никитич и Илья Муромец отвернулись от плахи, чтобы не видеть казнь друга и, обнявшись, как род-ные братья, пустив слезы, горько заплакали. Следом за попом, все пространство царского двора вновь наполнилось барабанной дробью. Палач поднял топор. Тот, сверкнув на солнце искрой, замер в ожидании, когда смолкнет треск барабанов, чтобы уже по команде батюшки царя опуститься на шею жертвы.
Емеля стоял на коленях. Его руки были крепко связаны веревкой, и в этот миг он понимает, что никак не может дотянуться до кольца, чтобы провернуть его. Еще мгнове-ние, и холодная сталь топора скользнет по его шее, а мертвая голова под ликующие крики толпы скатится в лыковую корзину, словно капустный кочан.
— По-моему хотению, по-моему велению, — краем глаза Емеля увидел, как царь махнул рукой. — Хочу, хочу исчезнуть в дали дальние и страны невиданные.
Емеля одним пальцем все же провернул кольцо и….
Топор со свистом и со всей силы разрезал воздух и глубоко впился в дубовую колоду. В тот миг все, кто был на царском дворе, зажмурились от страха, а когда открыли глаза, увидели, что Емеля исчез, будто его вовсе и не было.
Кощей, увидев, что его соперник испарился, впервые за тысячу лет испытал настоящий сердечный приступ. Он схватился за грудь и, держась за Ягу, мягко опустился на снег, почти теряя свое бессмертное сознание.
— Я убит, — прошептал он Яге. — Через месяц я потеряю Емелин лик, и царь не только лишит меня полцарствия, но и головы. До свадьбы остался ровно месяц и видит бог, Марьянка узрит мою рожу. Это же настоящая катастрофа!
Баба Яга, увидев расстроенного Кощея, тут же надела шапку-невидимку и ни слова не говоря, растворилась в тот же самый миг, чтоб не слышать причитаний его бессмертия