Я очнулся лежащим на спине. Слышался гулкий шум, болела грудь. Глаза были прикрыты, но щелка меж век позволяла видеть размытое круглое пространство голубых и желтых тонов. Ни сфокусировать зрение, ни пошевелиться не удавалось. Тенорок поблизости гнусаво выводил: «Приидите, последнее целование дадим, братие, уме-ершему-у...»
Сонная одурь постепенно ослабевала, и в голове возникало вялое подобие мыслей. «Отпевают, что ли, кого?»
Догадка немедля подтвердилась самым безумным образом. Круг надо мной затенился чьим-то размытым лицом, и я почувствовал прикосновение горячих губ ко лбу. Лицо уплыло в сторону, и тут же возникло другое, потом – третье… Последней приложилась женщина. Она поцеловала не в лоб, а в губы, погладила руки (они, оказывается, были скрещены на груди) и громко навзрыд заплакала.
Торопливо и неразборчиво в гулкой тишине кто-то (дьякон?) бормотал молитву, потом запели: «Со духи праведных скончавшихся, душу раба Твоего, Спасе, упокой, сохраняя ю во блаженной жизни, яже у Тебе, Человеколюбче...»
Я задергался, пытаясь сбросить оцепенение – но только мысленно. Тело не подчинялось. С равным успехом я мог бы попытаться втянуть затылок или же пошевелить ногтями.
Ужас охватил меня. Внутри я орал, извивался и плакал, умолял прекратить отпевание, уже понимая, что это бесполезно.
Вдруг наступила тишина, в которой ясно прозвучало: «Во блаженном успении вечный покой подаждь, Господи, усопшему рабу Твоему Александру, и сотвори ему вечную память». Услышав свое имя, я потерял сознание – но лишь на время, а когда очнулся, то сквозь полусомкнутые веки увидел синее небо в разводах перистых облаков и кроны худосочных берез. И тут же сверху, отсекая свет, опустилась крышка гроба, а голоса сделались невнятными. Потом раздался грохот молотка, гроб подо мной закачался, поплыл в сторону и вниз – и замер, легко ударившись дном. Зашуршали веревки. Негромко застучали первые комья земли, потом разом грохнуло сильнее – и тут, наконец, я смог пошевелить правой рукой и ударить ею в крышку. Тычок получился вялым и почти неслышным. Я ударил сильнее, потом еще сильнее, так, что болью отдалось в костяшках пальцев и почему-то снова в груди. В горле что-то прорвалось и я закричал, но за шумом валившейся земли ни голос, ни мои удары не были слышны. Я почти чувствовал, как тяжесть глины наваливается на гроб, заглушая звуки извне – и только доски начали потрескивать. Вдруг со щелчком, похожим на выстрел, проломилась крышка, и ее обломок впился в низ голени. Запахло холодной землей.
И тогда я вспомнил всё разом и тоскливо завыл, царапая лицо ногтями.
***
В две тысячи пятом друг за другом случилось события, в разной степени неприятные. Во-первых, я пошел лечить некстати разболевшийся зуб. В прежние времена зубы не сильно донимали меня, а в редкие походы к стоматологу удавалось обходиться без зубодерства или терзания бормашиной, а потому и без обезболивания. На этот раз номер явно не проходил – предстояло устанавливать мост, и я получил в десну инъекцию ультракаина. Через пару минут случилась кома, причиной которой была аллергия. Дальнейшее обследование выявило, что у моего организма есть редкий взбрык – он на дух не переносит анальгетики.
Во-вторых, пока я отлеживался после неудачного укола, обнаружилось, что сердчишко у меня хилое, и заболевание хоть и не смертельно, но в сочетании с первой бедой крайне неприятное, потому что любая серьезная операция исключалась.
Третья незадача приключилась на работе. Заказчики прекратили оплачивать традиционную для меня тематику, а хитрозобый директор навязал мне, бесхребетному, работу по гранту в интересах какой-то связанной с космосом конторы, действовавшей с дальним прицелом и интересовавшейся то ли анабиозом, то ли экономией продовольствия в долгих полетах, а может и вовсе чем-то экзотическим. От моей лаборатории требовалось углубить знания о механизме терморегуляции человека. Такой поворот ставил крест на почти завершенной докторской и вынуждал тратить время и силы на переквалификацию и освоение методик, но альтернативой было увольнение и работа дворника – и это с моим-то сердцем! Поартачившись для вида, я согласился.
Были и другие беды, год был плохим во всех отношениях и не только для меня, но эти три были самыми погаными. Впрочем, на все можно смотреть по-разному. Если бы не гнилой зуб, то как знать – может, и ишемическая болезнь не обнаружила бы себя до фатального момента?
Какое-то время я жалел себя и оплакивал неудавшуюся жизнь. Скудное прозябание в провинции, нищее студенчество, десять лет пахоты, чтобы закрепиться в науке, и разочарование в ней, оказавшейся вовсе не храмом, в котором ищут истину, а всего лишь папертью, на которой нищие, стараясь не привлекать внимания, грызутся из-за подачек; неудачная женитьба и скандальный развод; нелады с сыном… И вот, наконец, когда рядом появилась заботливая женщина с теплой душой, когда сделано несколько серьезных работ, привлекших внимание ученой братии, все пропадает пропадом.
Ситуация казалась безвыходной но, повздыхав, я принял решение, казавшееся если не единственно возможным, то мудрым: продолжать жить. Жить и работать.
Новая тематика оказалась неожиданно увлекательной. Я не был первопроходцем – и прежде было известно, что температуру тела задает гипофиз и вилочковая железа, но участвуют и щитовидка, и надпочечники. Мне же удалось выяснить, что всем этим оркестром дирижирует крохотная парная желёзка, расположенная под ключичными впадинами и ранее никем не замеченная, и примечательная лишь совершенно сумасшедшей концентрацией селена в ней. Я назвал ее Glandula Mezentsevis. Удаление железы у мышей приводило к смерти, но инъекция в нее точно дозированного количества нитрата серебра убивала малую часть железы – и всё менялось. Мышка сначала впадала в кататонический ступор, у нее резко – в десятки раз – снижалась частота пульса и происходил сбой работы всех систем. Проходили сутки, вторые – и она оживала, хотя и оставалась вялой по сравнению с контрольными подругами. Температура тела падала с тридцати шести до двадцати – тридцати градусов, по-разному в зависимости от того, как тепло было снаружи. Мышка ела втрое меньше обычного, была не так подвижна, но сохраняла плодовитость, причем потомство вынашивала лишь на неделю дольше. Холодная мышь жила пять – шесть лет вместо обычных двух. Вскрытие долгожительниц показывало, что ни обильное питание, ни гипокинезия не приводили к болезням сердца и сосудов. Растворимость холестерина в холодной крови росла, бляшки не откладывались. С помощью тепловизора я обнаружил, что мозги и желудки моих подопечных заметно теплее остального тела. Именно поэтому рефлексы сохранялись в норме. Я гонял мышек в беличьем колесе. Вялые поначалу, они быстро согревались до почти нормальной температуры и в резвости не уступали обычным грызунам.
Нет нужды вдаваться в детали; чем ниже температура тела, тем меньше расход энергии, меньше потребность в пище. Но главное тут другое. В любом живом существе и в каждой его клеточке протекает неимоверное множество химических реакций, преобразующих вещество и энергию. Мембраны разделяют реакторы, а крово- и лимфоток направляет потоки; ферменты ускоряют или подавляют процессы. Аррениус еще в позапрошлом веке установил, что скорость химических реакций растет с изменением температуры по экспоненте. А значит, и скорость жизни зависит от температуры тела по тому же закону. Мышь живет полтора года, ящерица – до восьми лет; травоядные динозавры доживали и до тысячи. Правда, константы скорости разных реакций изрядно различаются, иногда – в десятки раз, и потому, если просто охладить тело теплокровного животного, оно погибнет. Но если не мешать организму изменить настройки, то дальше все идет как по маслу.
Я долго размышлял и читал о том, почему же возникли теплокровные животные. Вероятно, наши крысоподобные предки могли без помех кормиться, когда здоровенные пресмыкающиеся цепенели от ночного холода. Они могли жить там, куда вход ящерам был запрещен: в средних и полярных широтах. Наконец, когда наступило длительное похолодание, вызванное падением астероида, динозавры передохли, а наши прапращуры – шустрые, плодовитые, сообразительные и теплые – сохранились и процвели.
Но человеку теплокровность, похоже, не очень-то и нужна. Ему редко приходится убегать, проявлять мгновенную мышечную реакцию, а заполярье и даже полюса он освоил вовсе не благодаря теплокровности, а потому, что умеет шить одежду и владеет огнем. А вот долголетие не помешает, и по множеству причин. Доходность долголетия для экономики должна быть просто фантастической. Да и вообще, жить долго и счастливо ой как неплохо!
Но черт с ними, с мышами. Отпахав восемь лет, я написал и защитил докторскую, Галка меня любила, наладились контакты с сыном – казалось бы, живи и радуйся. Но вот с сердцем становилось все хуже. По ночам снились кошмары, подъем по лестнице вызывал колотье в груди и одышку. Дело шло к финишу, и это удручало. А отпрыск еще не завершил образование, и оставлять Галку один на один с ее крохотной зарплатой не хотелось. Кто ее поддержит? Мой сын? Но она-то ему мачеха…
В общем, приходилось все чаще призадумыватья о том, чтобы обратить себе на пользу опыт последних лет. Я довел группу мышей до ишемии, умертвил пару штук и вскрыл, чтобы убедиться в том, что сосуды у них плотно забиты бляшками. Остальным сделал операцию по усечению Glandula Mezentsevis. Через месяц у всех мышей, кроме одной, просветы сосудов оказались чистыми. Это была победа. Единственная мышка, которую не вскрыл, потеряла лапку в мышиных драках. Вместо того, чтобы спустить бедолагу в утилизатор, я обработал и перевязал ей культю. Что это было: приступ сентиментальности или предчувствие? Не знаю. Но у мыши отросла новая лапка – в точности, как у холоднокровного аксолотля. Это было дико, странно и необъяснимо – но это было.
Дальше тянуть было невозможно, хотя результаты, полученные на мышах, редко транслируются без поправок на человека. Приходилось рисковать, и вот почему. Во время очередного посещения поликлиники я сфотографировал на мобильник листы моей медицинской карты. Знакомый диагност прокомментировал эти фотографии, выданные за бумаги совсем другого человека, просто: «Не жилец».
В июле я сделал себе снимки подключичной области в хорошем разрешении. Glandula Mezentsevis была отлично видна – селен контрастен в рентгене. На соответствующих местах несмываемой краской на коже были поставлены кресты. Затем выпросил у директора недельный отпуск за свой счет, сославшись на необходимость подлечиться – и это было правдой. Галку удалось отправить на пару недель в Хорватию, увидеть которую она давно хотела. Утром мы вызвонили такси, и жена умчалась в аэропорт. До вылета ей оставалось часов шесть.
Дозу нитрата серебра рассчитал, исходя из размеров мыши и человека. Я ожидал прийти в сознание через двое, максимум через трое суток, а окончательно очухаться где-то через неделю.
Как только Галка уехала, я заперся, сказал: «С Богом!» и набрал препарат в два шприца с установленными на иглах ограничителями глубины. Инъекции были жгучими до невозможности – бедные мои мыши! Потом я лег на диван и стал периодически измерять температуру. Она падала – но одновременно темнело в глазах, пересыхало во рту, пробирала дрожь. Не помню, когда и как наступило глубокое беспамятство.
***
…Грудь продолжала саднить. Я запустил руку под рубашку и нащупал влажную выпуклую борозду, стянутую редкими стежками. Это что же, меня вскрыли? Весь мой рационализм куда-то улетучился. Идиотская мысль – о том, что я мертвец, что поле вокруг засеяно такими же покойниками и их костяками, что рядом, быть может, в гробах корчатся товарищи по несчастью, начиненные червями - снова повергла меня в дикую панику. Я опять орал, царапал, ломая ногти, крышку и дрыгал ногами, разбивая колени в кровь. Наконец, усталость взяла свое и наступила апатия. Может быть, я даже впал в подобие сна.
…Мне виделась моя Галка. Было невыносимо жалко ее. Это она поцеловала меня в лоб и погладила руки – больше некому. Почему она вернулась злополучным вечером? Почуяла что-то? Забыла паспорт или билет? Опоздала на самолет? Теперь не узнаешь… Но именно Галка невольно убила меня – и эта мысль была невыносимо горькой.
И еще: почему я жив до сих пор, если было вскрытие? Или же не жив, и мне все мерещится? А может, патологоанатом был нерадив и обошелся простым разрезом и описанием, основанным не на изучении потрохов, а лишь на анамнезе? Но и такой разрез должен убить – из-за кровопотери. Или не должен? Помнится, холодные мыши тоже при операциях не сильно кровили, все же артериальное давление пониженное, пульс редкий, вязкость крови повыше нормы… Но рана наверняка инфицированная. Есть ли еще у меня надежда?
Казалось, что я хладнокровно изучаю возможности выбраться из могилы, но на самом деле это была паника, роение бредовых идей: выдавить крышку ногами, подняв ее вместе с грузом земли. Разбить доски ударами рук. Царапать до тех пор, пока крышка не упадет на меня, а землю утрамбовать вдоль тела. Перед глазами мельтешили кадры из фильма «Убить Билла».
- Успокойся, - приказал я себе. – Думай, скотина, если хочешь выбраться и умереть, дыша воздухом, а не перегаром от собственного разложения!
И я стал думать.
Первым делом нужно любой ценой обеспечить приток воздуха. Проковырять хоть маленькую дыру наверх.
Я осторожно, упираясь локтями в дно гроба, потянул за край лопнувшей доски. Главное, чтобы она не треснула вдоль края крышки – тогда вся земля обрушится на меня и задавит. Доска не поддавалась, вместо этого я сам подтянулся и уперся лбом в «потолок». Пришлось согнуть ногу и прижать колено к крышке. Хрустнуло, и длинная – почти во весь гроб – щепа откололась и снова вонзилась в голень. Посыпалась глина, набиваясь в рот. В который уже раз накатил ужас – вот сейчас навалится тяжесть, прервет дыхание и придется несколько часов умирать от медленного удушения…
Отпустило. Отплевавшись, я просунул руку в трещину и прикинул направление, в котором нужно пробивать отверстие. Так, вверх и за голову… Я осторожно, по горсти, выбирал влажную глину и кое-как отбрасывал ее в сторону ног. Скоро грунт пришлось утрамбовывать пятками. Что там, тапки, что ли? Лучше бы что-то с каблуками. На сколько хватит места? Впрочем, какая разница…
Скоро длина норы стала до плеча. Дальше нужно действовать иначе. Я засунул обломок гробовой доски в нору и стал осторожно его поворачивать туда-сюда, высверливая отверстие и все также откидывая и трамбуя то, что высыпалось на лицо. Дело шло невыносимо медленно, тело ныло, спина затекла. Крышка заметно прогнулась, угрожая задавить. Паника возвращалась снова и снова: хватит ли длины доски, если сверлить приходится под таким острым углом? И тут, наконец, палка свободно заходила вверх-вниз, пробившись наружу.
Хотелось приникнуть к дыре лицом и вдохнуть свежего воздуха, но я боялся, что стоит мне извлечь доску – и нора осыплется.
Что теперь? Вытолкнуть кончик доски из норы и шевелить им, привлекая внимание? Вряд ли будет толк. А вдруг там ночь? Да и днем на кладбище не бродят толпы. Может быть, еще неделю никто не придет. Нужно действовать самому.
Я стал скрести палкой по стенкам норы, стараясь выталкивать глину наружу. Толку от этого было мало, комья сыпались мне на лицо и грудь. Я сгребал грунт, комкал из него шарики и выталкивал доской из могилы, стараясь отпихнуть подальше.
Сколько времени прошло в этой безумной работе? Я хрипел, плевался землей, пытался орать в дыру, потом проваливался в оцепенение – и начинал труды снова. Несколько раз земля осыпалась, но я надеялся, что часть ее все же выброшена за пределы могильного холмика. Может, разворошенный и разбросанный грунт будет кем-то замечен?
Между тем, нора превратилась в щель, шириной доходившую до середины гроба. Крышка заметно выпрямилась, а это означало, что изрядная доля груза выброшена и меня не задавит. Иллюзия надежды начинала приобретать плоть. Но хватит ли сил? Доска стала неподъемной, болело всё, кроме проклятых зубов. Чтобы как-то отвлечь себя, я стал считать. Так, глубина могилы – кажется, метра полтора, да вычтем высоту гроба. Какая высота гроба, никто не скажет? Ладно, черт с ней. Положим, что гроба нет. Длина гроба пусть два метра, ширина три четверти. Итого, ноль семьдесят пять на полтора – сколько это будет? Один с осьмушкой это будет. Да помножим на плотность сырой глины, тоже полтора – и получится у нас где-то между полутора и двумя тоннами. И вот леплю я этакие снежки граммов по триста. Выходит, выпихнуть их нужно никак не меньше пяти тысяч штук. Ничего, лепи, лепила…
И я лепил. Лепил и считал. Сбивался со счета и начинал снова. Толкал, лепил, толкал…
Я не помню, в какой момент заметил его, просто вдруг пришло осознание: вот он, свет! Наверное, он давно пробился вниз, становясь ярче, и не потому, что нора сделалась шире: просто наступил рассвет. Это был самый настоящий луч надежды. Сразу сделалось легче дышать. Я закричал, смешав в вопле и радость, и отчаяние, и избавляясь от сумасшедшего напряжения.
Стало холодно. Стараясь не торопиться, я просовывал руки в щель и сгребал землю с крышки внутрь гроба – до тех пор, пока стало невозможно повернуться. Упершись руками в крышку на уровне груди, надавил изо всех сил – и со взвизгиванием выдираемых гвоздей, неохотно, она пошла, пошла… Похоже, гвозди вбили в уже готовые отверстия – иначе мне ни за что бы не одолеть их. Сил на то, чтобы поднять крышку, уже не оставалось – я просто откинул ее вбок.
…Было утро. Я стоял на собственном гробу и в собственной могиле и дышал, перемежая хрипы и всхлипывания. Дрожали колени, руки, болел разрез на груди. В ногах могилы, полузакрытый венками, цветами и лентами, стоял деревянный крест, под ним – жестяная табличка с надписью: «Мезенцев Александр Владимирович, 1968 – 2014».
Выбраться наружу никак не получалось – мешала усталость. Я сгреб руками землю с краев могилы, сбросил ее вниз и кое-как выкарабкался из ямы.
Административное здание было поблизости. От здания мне навстречу шел человек. Он настороженно остановился в нескольких шагах от меня, грязного, в рванье и ссадинах, в рубашке, на которой сукровица перемешалась с землей. Я тоже остановился, вцепившись руками в ограду чьей-то могилы.
- Ты из гроба вылез такой, что ли?
- Вылез. Звони, вызывай скорую и милицию. Пусть захватят глюкозу.
Меня повело, в глазах быстро темнело. Мужик подхватил меня. Последнее, что слышал, было: «Да ты и правда холодный, как покойник».
Следующего человека я увидел через неделю в больнице, когда снова пришел в себя. Это была Галка – осунувшаяся и усталая. «Я звонила, звонила из аэропорта – а ты не отвечал. Примчалась домой, а ты уже осты-ыл» - заплакала она и уткнулась лицом мне в грудь, обмотанную бинтами. Я счастливо подумал: «Всё, теперь сбежит – не станет же она жить с холодным трупом?» - и обнял ее.

Не слышали: "Вскрытие показало, что больной умер от вскрытия". Выжить после вскрытия невозможно, пусть его даже сделали для вида. Могли бы сослаться на религиозность ГГ или его жены, очевидность причины смерти.

Много подробностей медицинско-фантастического плана.

Выбраться из заколоченного гроба, закопанного на глубине два метра? Это скорее фэнтази.

А так было интересно.

Можно дальше не читать. МТА.

Вот уж фантастика, так фантастика. Герою было бы проще телепортироваться из гроба, чем два метра грунта одолеть.

Надо было как в кино "Убить Билла".
Много размеренных подробностей, убивающих бодрую динамику, заданную в начале.

Читал что-то похожее у Эдгара По, не считая части про Аррениуса и "убить Билла". Соглашусь, что неправданно много лишних подробностей - про расчёт объёма грунта, про число шариков глины. Хотя... возможно таким манером автор хотел показать, что после замедления метаболизма ГГ получил возможность и в гробу проводить сложные расчёты, да выталкивать наружу глину долгое время.

Начало и конец понравились, но общее наполнение подкачало.
Кажется, я знаю, кто автор.

Корявовато написано.... Автору нужно много писать и читать, чтобы начало получаться хорошо....

Ясное дело, нельзя проверить, что чувствует человек, очнувшись в гробу. То есть, можно догадаться, что будет в ужасе.
Хорошо получилась у автора эмоциональная составляющая, я верила герою на протяжении всего рассказа. Вообще понравилось, как автор выстроил историю.
Ну и слог увереный, хорошо читалось.

Плюс - читается легко. Даже несмотря на кучу мелких подробностей. Ещё плюс - автор знаком с матчастью и, наверное, с медициной.
Минус (который напрочь перечёркивает все плюсы) - концовка. Нет, не то, что в парне проснулось желание жить - это-то как раз нормально и даже хорошо. А то, что он выжил после вскрытия и выбрался из могилы. Да ещё с дырой в животе. В "MythBusters" был сюжет, обыгрывающий данную ситуацию. Насколько помню, из гроба так никто и не выбрался.

"Погребённый заживо"... Но там про военного. Разве можно выжить после вскрытия?

Блин, ошибки как у меня в молодости :-)

Нет, это нормально. После этой инъекции регенерационные способности улучшаются, помните, у мышки лапка отросла?

Где? Не заметила.

У него прогрессирующая безграмотность. Он теперь не только делает ошибки в своих рассказах, но и воображает их в чужих.

Что-то не верится в тысячелетнюю жизнь крупных травоядных динозавров в реальности....
Остальное понравилось прежде всего отличием от других рассказов, творческой индивидуальностью.
Хорошим языком и сюжетной линией автор постоянно замедляет чтение рассказа - добрый признак!

4-5

Если сократить вдвое, то может и вышло бы что-то толковое.

Не знаю, в данной ситуации это показалось как-то нелепо...
Но в целом - вау!
Читала затаив дыхание. Обилие деталей нисколько не показалось мне тяжеловесным, наоборот, придало ощущение какой-то жуткой правдоподобности. Автор, браво!

Двойник "Абсолюта"))
Шикарный рассказ. Нонче модно в рассказах галопом гнать и сокращать, здесь именно самый смак в мелочах.
Для меня.
Думаю, просто отлежаться тексту надо.

и ещё... два моих ужаса воплотились - лечение больных зубов с страх быть похороненной заживо.
я когда у нас в деревне похороны наблюдаю, смотрю на булыжники (глина с камнями) и всё думаю, мож, на старости лет в ислам переметнуться? Там хоть домики...
знакомый рассказывал случай, одного мужика так заживо похоронили. Ну он и выбрался достаточно легко. Благо что без гробов мусульман хоронят. Домой пришел на автопилоте, родные пообосрались канеш...

Согласна, гроб это лишнее Хотя и без гроба под землёй задохнуться можно, если без препарата этого в железу.
Интересно, а мне вот "Абсолют" совсем не понравился, а от этого рассказа я в восторге! Неужто это один автор?

Запросто. Борисыч вон хвалился же, что два рассказа его. :-D

Нефиг лечить зубы в гробу. Вы это уже поняли?
Полежали в гробике, обосрались, отдохнули, оклеймались... и только потом к стоматологу

А вот были бы зубы здоровыми - так либо не закопали б, либо выгрыз бы крышку нафиг - и все дела. Вывод: своевременный визит с стоматологу - залог долгой и счастливой жизни и обильного потомства. У меня вот оба зуба здоровы, берите пример.

Хочу взять пример с вашего левого зуба, фоткой одарите?

А вот как будет конкурс ужастика, так обязательно фотку пришлю - и все помрут от страха и зависти. Но пример твердости и остроты, считайте, он вам уже подает.
Но не много ли флуда в теме? А то автор придет и как начнет всякие слова нехорошие изрыгать, а оно нам надо?

Завидую я вам, белой завистью... Прям на искренность пробило. Вы это, кофе по утрам не пейте, берегите зуб... я ведь могу не удержаться и что-нить в него(кофе) подмешать.... чисто от белой зависти

"Зуб Ватерлоо"! Кстати, интересная тема для будущих сочинений: "Зуб мудрости", вот!

Угу, любопытная вещь.
Автор не побоялся вставить изрядный кусман мат.части, смельчак)
А мост - это сломавшаяся доска гроба?)

Может быть, несгораемый мост метафорический? Как возможность вернуть статус кво, несмотря на непреодолимые обстоятельства?

Автор сыграл на страхе человека быть погребённым заживо. И это ему удалось!

Хорошо.