Каждое утро меня будил звук скатывающегося с крыши снега. Словно тяжёлый и не в меру пьяный турист решил съехать на санях по крутой кровле нашей гостиницы.
Отбросив одеяло, я пробирался мимо койки Алекандровича и отдергивал занавеску на окне. По Вильденштрассе, мигая оранжевыми огнями, медленно ползли снегоуборочные машины. Казалось, что они вот-вот надорвутся, устав прокладывать тоннели между домами.
— Где сегодня? Опять в зале? — сонным голосом спрашивал сосед по номеру.
Александрович был из ярославской группы лыжных акробатов. Тренер рассчитывал, что он покажет хороший результат на предстоящем Чемпионате мира по фристайлу.
Глядя на валящийся снег, я покачал головой: тренировки на трамплинах не будет.
— Чёрт! — выругавшись, Александрович поплёлся в душ.
Он был озабочен своим ближайшим спортивным будущим, которое могло сложиться совсем не так, как он планировал. И всё из-за какой-то метели.
Впрочем, вся сборная была на взводе. Наверное, поэтому и произошли последующие события.
Тем же вечером после ужина, вместо того, чтобы пойти в номер, я надел куртку и отправился на соседнюю улицу в магазинчик «Глайзер». Мне нужно было расслабиться. Среди туристов заведение было известно тем, что в нём можно было приобрести почтовую открытку с видом Заас-Фе, подписать её и оставить продавцу, который отправил бы ваше послание на почту. Еще там можно было выпить пиво или кофе и сыграть с игровым автоматом пару партий в покер. И вряд ли бы сюда зашёл тренер. Поскольку спиртное мне запрещалось употреблять, я решил дать волю азарту.
Магазинчик располагался на первом этаже уютного шале. Огромные окна-витрины были освещены желтоватым электрическим светом. Внутри приятно пахло жасмином; на кусте, что в большом горшке стоял в углу, белели недавно распустившиеся цветочки. Какая-то дама в серебристом горнолыжном костюме, выбирая на стенде открытки, тонкими пальцами касалась нежных лепестков и улыбалась. Наверное, ей, как и мне, не верилось в то, что за стенами «Глайзера» бушует октябрьская метель.
Я с увлечением терзал автомат, пытаясь поймать Джек-пот, и не сразу понял, что за мной кто-то наблюдает. Знаете это неприятное ощущение между лопаток, которое возникает от того, что тебя сверлят взглядом? Я решил, что это тренер, и испуганно обернулся. На пороге стоял Макса Лемке, самый взрослый и перспективный спортсмен среди нас. Он из Подмосковья, я — тверской. Мы не были особенно близкими друзьями. Хотя на сборах хочешь не хочешь, а приходится вариться в одном котле: отель, столовая, спортзал, бассейн, трамплин. Виделись мы часто, но были настолько разными, что не испытывали друг к другу не только товарищеских чувств, но и каких либо неприязненных эмоций.
— Вот, зараза! Каждый раз, когда ты уверен, что победа твоя, провал неизбежен, — произнёс он, направляясь ко мне.
Он остановился в шаге от меня, и я почувствовал запах водки.
— Что? — растерялся я, глядя на банку с энергетиком, которую он держал в руках.
Мне вдруг представилось, как Макс, зажимая пробку зубами, осторожно переливает прозрачную жидкость в жестянку от «Флэша». Нет, только не Лемке! Он для нас, салаг, вроде ориентира, может взять золото на предстоящих олимпийских играх.
— А разве у тебя не так? Сколько тебе?
— Чего? — не понял я.
— Бля! Чё тормозишь-то? Лет, конечно.
— Двадцать три.
Лемке икнул и, подсчитав что-то в уме, выдал:
— Тоже отработка, хотя и младше меня. Понимаешь, Лёха. Даже если эти игры будут не последними, вряд ли на следующих мы можем рассчитывать на серьезный результат. Тридцатка — это тот возраст для спортсмена, когда всё заканчивается. На пятки наступают более молодые. И уже даже не те, за которыми ты ревностно следил вчера, а из более раннего поколения. Ты в курсе, что Машке Громовой, которую взяли сюда, четырнадцать. Четырнадцать! На восемь лет младше тебя.
— У тебя бзик. Крыша поехала, — отмахнулся я.
Было неприятно слушать пьяный плач из уст человека, которого всегда считал образцовым спортсменом. Захотелось напомнить ему о Григоряне, который выиграл серебро в тридцать семь, об Иванове.
— Просто трезво смотрю на вещи.
Наверное, это должно было смешно прозвучать из уст подвыпившего, но юмора я не оценил.
— Иди проспись. Завтра запорешь прыжок, тренер начнёт копать, и тебя отстранят, — сказал я.
— Мне больше не нужны тренировки. Я нашёл способ сорвать Джек-пот без усилий. Стопроцентный результат.
Он дернул ручку игрального автомата, и я услышал вожделенный сигнал. На табло выскочили семёрки, и следом в лоток посыпались монеты. Вот, черт! Я целые вечер мучил автомат, а он пришёл и забрал выигрыш.
— Ладно, мне пора, — сказал я, слезая с табурета. — Нужно хорошенько отдохнуть. Не у всех есть способ обходиться без тренировок.
Я направился к выходу. Сквозь стеклянные двери была видна часть освещённой фонарями улицы. Метель прекратилась. В черном воздухе носились одинокие снежинки, но рябящая белая завеса исчезла. Отдыхающие высыпали из отелей. Закутанные с ног до головы в одежды, они были похожи на неуклюжих пингвинов.
— А хочешь, я с тобой поделюсь? — сказал он, догоняя меня.
— Не нужны мне твои деньги. Убери. Ты их выиграл.
— Не о них речь. Я про способ.
Стеклянные створки открылись, и в магазинчик вошла компания. Среди незнакомых парней и девчонок я узнал студентку Леру, которая жила в нашем отеле. Я познакомился с ней утром возле кофе-автомата. Она потопала своими чудесными унтами, стряхивая с них снег, и взглянула на нас с Лемке. Её платиновые волосы отливали лунным блеском. Увидев меня, она улыбнулась. Я подумал о том, какие у неё ровные и белые зубы, как у актрисы.
Протиснувшись сквозь ребят, я вышел на припорошенную снегом террасу. Лба и щек коснулся холод. На улице было свежо и тихо. Одинокая звезда висела над островерхими крышами коттеджей. Я подумал, что Макс отстал, решив опустошить бар «Глайзера», но дверь стукнула, и с правой стороны от меня снова повеяло перегаром.
— Так ты решил? — выдохнул Лемке.
Его глаза от смеси энергетика и алкоголя казались почти черными. Заглянул в расширенные зрачки, я увидел отражение одинокой звезды и еще безумие.
Я читал, что шизофреники пахнут иначе, чем нормальные люди. Опытный врач улавливает флюиды какого-то вещества, которое в избытке поставляет организм больного. Возможно, что подобное вещество в виде испарений попало в окружающую среду, а затем — в моё тело, вызвав изменения в мышлении. Ничем другим я не могу объяснить лихорадку, которая охватила меня, и ничем другим я не могу оправдать тот факт, что через некоторое время мы стояли на вершине опоры фуникулера. Под нами простиралась снежная равнина, которая в темноте смутно белела.
Смотря на огоньки, которыми сияли корпуса отелей, я вдруг очнулся. Бог мой, что я здесь делаю? Я взглянул на Лемке, пытаясь сообразить, как мне, не теряя статуса, удрать с ремонтной площадки. Засунув руки в карманы лыжной куртки, Макс насмешливо улыбался. Конечно, он догадался, о чём я думаю.
— Что, Лёшечка, сдрейфил? — прищурился он.
— Ещё чего! Ладно, прогулялись, пора домой, — я стал протискиваться к лестнице, чёрт с ним, со статусом.
Но Макс стоял, расставив ноги, и не собирался уступать дорогу. Оранжевые светоотражающие вставки на груди тревожно светились в темноте.
— Отвали, — сказал я.
— Обойдёшься, — в его глазах блеснуло безумие.
— Иди на хрен!
Но Макс неожиданно схватил меня за руку и потянул на себя. Оступившись, я потерял равновесие и вдруг понял, что падаю в морозную ночь. Мимо плыла куртка с оранжевыми вставками. Я попытался зацепиться за Лемке, всё еще думая, что произошёл несчастный случай. Но Макс, ухмыляясь от уха до уха, подтолкнул меня в спину и весело сказал: «досвидос».
Падение с тридцатиметровой высоты — верная гибель. Но тогда я об этом не думал. Я превратился в кинестетика. Самые привычные и от того незаметные ощущения обрели значимость для меня: я проживал каждый вдох, каждый удар сердца, перемещение крови по артериям и сосудам.
Указательный палец скользнул по перилам, и это кратковременное соприкосновение с металлом обожгло меня небывалым наслаждением. Даже через толстую подошву ботинок я почувствовал, как ноги отрываются от опоры. Я падал в пустоту.
На пороге смерти жизнь вдруг обогатилась красками и звуками, наполнилась величайшим смыслом, который вряд ли можно было постичь в повседневной круговерти.
«Только на выходе из системы мы обретаем настоящий разум», — читал я у какого-то математика.
Это было оно. Я кайфовал так, словно первый раз уговорил девочку потрахаться со мной. Я был сплошной оголенный нерв, содрогающийся в пароксизме жизни, я всё понимал и знал: прошлое, настоящее и будущее.
Кажется, я всё-таки закричал уже возле земли, когда понял, что будет больно.
В этот момент я почувствовал, как сверху на меня что-то упало. Чьи-то руки обхватили мои плечи. Меня чуть подбросило вверх, словно открылся парашют.
— Страшно? Страшно? Да? — услышал я голос Лемке. — А всё равно круто! Чувствуешь полет?
Он хохотал, как обезумевший дикарь.
«Бог мой, он прыгнул за мной. Теперь мы вместе разобьёмся», — подумал я.
Прежде, чем отрубиться, я увидел сияние…
Я лежал в снегу, надо мной темнело небо, и далёкая звезда мерцала, посылая земле сигналы. Снег набился в рукава, за воротник. Мерзла голова. Осторожно я пошевелил руками, потом напряг мышцы на ногах. Тело мне подчинялось, нигде ничего не болело. Цел и невредим.
Я коснулся затылка: шапки на мне не было. Чёрт! Потерял. Волосы скатались в сосульки. Какое-то время я не мог сообразить, как сюда попал. Последнее, что я помнил: заснеженная терраса магазина, одинокая звезда в чёрном небе, Лемке с банкой энергетика в руках. Но я знаю, что внутри совсем не коктейль, а чистая водка. Неужели, я напился? Вот дурак! Зачем, спрашивается, мне это надо было?
Рядом кто-то закашлялся, а потом надо мной нависла физиономия Макса. Темные волосы сосульками свисали на бледное лицо.
— Живой? — спросил он, когда кашель перестал его душить. — Вставай, что ли, аэронавт.
Поскальзываясь на снегу, он стал меня поднимать. И тут я вспомнил всё: как мы перелезли через ограждение, чтобы попасть на вышку лыжного трамвая, как поднимались по металлической лестнице, как этот гад меня столкнул и, самое главное, то, что я увидел у земли. Ослепительный сияющий свет!
— Теперь ты веришь, что я нашел способ? — произнёс Лемке.
Зачерпнув ладонью снег, я протер лицо и шею. Я чувствовал себя опустошённым, вывернутым наизнанку и не находил сил удивляться тому, что остался живой. Умом я понимал, что только что произошло невероятное. Мой друг столкнул меня с ремонтной площадки, а потом прыгнул вниз сам. Друг, друг. Да разве же это друг?
— Присядем где-нибудь. Я расскажу тебе всё, что знаю о способе, — Макс потряс меня за плечо, стараясь привести в чувство.
Развернувшись, я въехал кулаком ему в челюсть и зашагал в сторону поселка. За воротником неприятно таял снег.
— Лёха! Алексей, да погоди ты! Столкнул тебя с вышки, но ведь ты бы не поверил в мой способ, если бы я просто рассказал о нём.
— На хер тебя и твой способ, — сказал я и поднял руку с выставленным пальцем.
— Хорошо. Я подожду, пока ты переваришь произошедшее. Ведь не каждый день ты балансируешь на пороге жизни и смерти, хотя, по идее, каждый. Все под богом ходим. Поищи в интернете материалы о Питере Райзе, а потом мы снова поговорим. Только не тяни. Слышишь, Лёха! Мне нужна твоя помощь.
Скорее всего, она, действительно, ему была нужна. Но тогда я думал примерно в таком ключе: «Вот, сука, еще и подранком прикинулся!»
Утром Лемке не явился в спортзал, а чуть позже тренеру позвонили. Ещё не было официального объявления, а посёлок облетела новость — тело Макса Лемке нашли перед входом в отель «Глория». Свидетели происшествия утверждали, что погибший спрыгнул с крыши, безумно хохоча и выкрикивая ругательства на русском. В банке из-под «Флэша», которая валялась рядом, нашли остатки энергетика, смешанного с водкой.
Я не знал, что думать, то ли не сработал его метод, то ли это был шаг отчаяния. А потом портье в отеле вручил мне открытку с видом Заас-Фе. В углу стоял синий штемпель. Под текстом я нашёл подпись: Макс Лемке. Дата отправления: тот самый день, когда мы виделись в последний раз. Я принялся читать.
«Лёха, скорее всего, ты не помнишь то, что произошло с тобой во время прыжка. И это хорошо. Даже если память окажет тебе медвежью услугу, подсунув кадры о том, как мы совершаем переход, никогда не пользуйся этим способом. Не повторяй моих ошибок. Живи обычной жизнью, не нужны тебе победы, тем более, если они незаслуженны. Радости от них немного, поверь мне. Зато плата будет огромной.
Бог мой, как я жалею, что некогда совершил свой первый переход. Это произошло в детстве, лет в пять. Долгое время я этого не делал. Был очень тревожным ребёнком и боялся всего необычного.
Второй переход случился в четырнадцать лет. Наверное, в этом были виноваты гормоны и подростковый пессимизм. Жуткий коктейль, правда? Так или иначе, программа наследственных изменений была запущена. Способность к переходу — это своего рода мутация. У аэронавтов есть ген, обеспечивающий способность совершать «переход». Ты тоже аэронавт, гораздо более сильный, чем я. Это точно, я за тобой наблюдал…»
Дальше шёл какой-то бред, видимо, к тому времени он совсем напился, о какой-то книге.
«Запомни это имя: Питер Райзе. Если тебе станет совсем худо, найди его книгу, но лучше никогда, никогда, никогда не пользуйся способом. Прости, что втянул тебя в это. Я просто устал быть один…»
И ни слова о том, что он собирается покончить жизни самоубийством. Оно вообще могло не входить в его планы. Просто отказал способ, которым я, кстати, воспользовался. Я помнил всё, что последовало за вспышкой ослепительного света, и не мог противиться своей природе. В тот же вечер я сел на поезд и доехал до моста, протянувшегося над каньоном. Когда поезд был в самом его центре, я открыл окно в туалете, намереваясь сойти, чтобы еще раз ощутить выход из системы. Я ведь, на хрен, грёбаный аэронавт, а фристайл был всего лишь попыткой от себя уйти. То есть всё, что я любил и делал до этого, оказалось ложью.
В лицо бил холодный ветер. Закрыв глаза, я поставил ногу на крышку унитаза. Мне было страшно, ведь Макса, поймавшего меня у самой земли, больше не было, но я не мог сопротивляться силе, которая привела меня сюда.
«Мама, прости! И ты, Макс, прости, ты же просил о помощи, а я не слушал» — мысленно произнёс я.
Раздался стук в дверь, я очнулся. За окном плыли величественные горы, под ними раскрывалась бездна каньона.
Дверь содрогнулась от удара, ручка завертелась — кто-то очень хотел попасть в туалет. Мне стало смешно, приспичило же кому-то в самый ответственный момент моей жизни, сравнимый лишь с рождением.
— Алексей Лобода! Открывайте!
— Кто там? — удивленно спросил я.
— Питер Райзе.
Я бросил взгляд на темную бездну за окном, всё еще намереваясь сойти.
— У них на вас планы. Прошу вас быстрее, нам надо уходить, — произнёс тот, кто стоял за дверью.
— У кого? — не понял я и повернул рычажок замка.
Дверь скрипнула, отворяясь. В этот самый момент окно кто-то заслонил, и рама с грохотом треснула. Неизвестный пытался проникнуть в вагон снаружи. Прикрыв лицо, согнутой в локте рукой, я почувствовал, как меня вытаскивают в коридор.
— Добро пожаловать в аэронавты, — услышал я голос того, кто назвался Питером Райзе.
За спиной посыпались стёкла, и раздался скрежет, а потом стенка, разделяющая тамбур и туалет, прогнулась
— Уходим! — крикнул Райзе.
Сделав первый шаг за этим человеком, которого я даже толком не разглядел, я ступил на новый, полный опасностей путь. Пространство за спиной сминалось, щеку обожгла боль...
to be continued
