В 20 юных лет Стас Марин был полон энергии, надежд и мечтаний, любил весь мир и готов был целовать всех подряд, даже тех, кому он не нравился.
В 40 лет он все еще был энергичен, но давно исчезли надежды и мечты, он ненавидел весь мир, свою бывшую жену и любовницу, начальника, сослуживцев, соседей и даже собачку Ларку непонятной породы, вечно тявкающую из квартиры рядом: она хватала его за ноги при каждом удобном случае, попортив не одну пару дорогой обуви.
Единственным его желанием в последнее время было уединиться на необитаемом острове посреди теплого океана, с белым песком, развесистой яблоней и гигантской черепахой, за которой бы он ухаживал и не давал пернатым хищникам пожирать вылупившихся черепашек.
Он понимал – его неадекватность это кризис среднего возраста и банальная усталость, в том числе и от тупого однообразия. Но это понимание только усиливало его ненависть к окружающим, которых он и считал виновными в своем нынешнем состоянии.
Каждое утро, едва открыв глаза, он обреченно глядел в потолок и шептал только одно:
- Господи, как я их всех ненавижу, как хочу остаться один, никого не видеть и не слышать.
Однажды он случайно произнес это вслух при своей любовнице.
- Ты хочешь смерти? – спросила она.
- Дура! – закричал он и выгнал ее.
Она ушла, хлопнув дверью, вызвав остервенелый лай собачки Ларки.
В тот же вечер он напился, чтобы забыться и заснуть в надежде увидеть сон про то как нежится на берегу ласкового моря, в котором резвятся дельфины. Но вместо этого ему приснился бесконечный узкий лабиринт, из которого он никак не мог выбраться. Он стал звать на помощь и она пришла в виде оглушающих трелей его будильника.
Злость с еще большим остервенением накатила на него и, с трудом разлепив глаза, он традиционно напомнил Богу о своей ненависти ко всем и всему. Но в этот раз ему вдруг захотелось услышать ответ. Но его не было. И тогда он вскочил и проорал в потолок невидимому Творцу:
- Да ты есть вообще или нет? – и опустошенный рухнул на диван.
Пролежав бессмысленно какое-то время, он допил из горла остатки водки и, шатаясь, поплелся в туалет. А когда вышел, то увидел, что уже опаздывает на работу.
Быстро одевшись, нарезал бутерброд с ветчиной и сыром, чтобы съесть по дороге, сунул в карман плаща, и вышел из дома.
Он так торопился, что не заметил собачку Ларку, которая тут же вцепилась ему в новый ботинок.
И тут перегруженный злобой, подогретой страхом опоздать на работу и получить за это очередную взбучку начальства, он сорвался. Что есть силы пнул Ларку в живот. Размером с домашнюю кошку собачка взвизгнула, прокрутила в воздухе сальто и шлепнулась на землю. Пискнув пару раз от боли, она утихла, закрыв глазки.
Оценить свой поступок Стас не успел, так как в следующий миг ему пришлось оценить силу кулака хозяина Ларки – пенсионера Степаныча, курившего у подъезда.

Очнулся он на скамейке у дома. Вокруг никого. Мятый плащ весь в пыли и голубиных фекалиях, на губах запекшаяся соленая кровь из носа.
Надо было вернуться домой – умыться и сменить одежду, но на это ушло как минимум полчаса и, с трудом поднявшись, он поплелся к машине – там влажные салфетки и сменная куртка.
Но оказалось, что он забыл брелок от авто дома. Чтобы не тратить время, решил отправиться на работу автобусом, они ходили довольно часто.
Он простоял на остановке минут 20, глубоко уйдя в безрадостные мысли, но ни один автобус так и не появился. И только тут он заметил, что нет ни только автобусов, но и никаких других машин вообще – дорога словно вымерла и только ворона важно похаживала по разделительной полосе, время от времени искоса поглядывая на него.
Наверное, где-то пробка или авария, решил он, и направился на оживленное шоссе, на котором автобусы шли один за другим, а от избытка желтого такси рябило в глазах.
Путь до шоссе обычно занимал минут 7 через небольшой парк. Но он шел уже полчаса, а шоссе не только не было видно, но и не слышно – обычно грохот большегрузов был слышан даже в его доме.
Стас насторожился. Заблудиться он не мог – этот парк он знал с детства, знал каждое дерево и куст. Тогда что это? Бред? Нет, иначе бы у него не появились сомнения.
Решил вернуться назад, домой, отдохнуть. И черт с ней с работой и долбанным начальством. Пусть делают что хотят, а он уже в ауте.
И снова мимо поплыли знакомые деревья – тополь с дуплом, где когда-то жили белки, а за густыми кустами можжевельника пенек, на котором он в последнее время в одиночку распивал пиво.
Наконец показалась узкая тропинка к дому. Он вожделенно посмотрел вперед, но вместо дома увидел быстро сгущающийся туман, надвигавшийся на него. Было в нем что-то зловещее, но это не оставило Стаса. Он пошел навстречу туману и скоро утонул в нем.
Тропинка к дому была не больше 50 метров и он мог дойти до него даже с закрытыми глазами. Но он все шел и шел сквозь туман, как по нескончаемому лабиринту, который приснился ночью.
Пройдя еще какое-то время, он почувствовал усталость и остановился.
И туман стал бледнеть, а когда растаял, Стас с ужасом обнаружил, что опять стоит посреди парка возле тополя с дуплом, за которым тянулся можжевельник. Он понял, что оказался в странной западне, и позвал на помощь – раз, другой, третий, но в ответ только шелест листьев и одинокое карканье вдали. И тут он поймал себя на том, что находясь почти 2 часа в парке, вечно наводненного шумной детворой, мамашами с колясками и собачниками, он ни разу не встретил ни одного человека.
Он ущипнул себя, решив, что все это ему снится, но боль развеяла его сомнения – он не грезил и не бредил.
Отчаяние ядовитой змеей вползало в его измученную душу.
Внезапно похолодало. Он поднял голову в небо и на нос упала тяжелая капля – начинался дождь. Стас юркнул под старый дуб с густой листвой, но для переросшего в ливень дождя она была что решето.
И тогда он скинул плащ и кинул его на ветки над головой, образовав навес. Но внезапно налетевший ветер, сорвал его, поднял в небо, закинув на крону самого высокого тополя. Стас бросился туда в надежде взобраться на дерево и с удивлением обнаружил крохотный клочок сухой земли – его сохранил застрявший в ветках тополя довольно внушительный полиэтиленовый пакет, в который дворники собирали сухую листву.
Подрагивая от холода, Стас спрятался под импровизированный зонтик, растирая себя, чтобы согреться и вдруг поймал себя на простой мысли, что оказывается можно радоваться самому простому – клочку сухой земли, когда вокруг чуть ли не потоп.
Еще порыв ветра и его плащ затрещал как флаг на башне, а спустя миг под ноги свалился его сверток с бутербродом.
Только тут Стас почувствовал голод – ведь он не ел с самого утра.
Стучащими от голода и холода зубами, он жадно вцепился в хлеб с ветчиной, который в миг исчезли в его урчащем желудке, потребовавшем добавки в виде второй половинки бутерброда с сыром. Но Стас решил приберечь его – ведь неизвестно, когда закончится вся эта мистика с западней.
Обрадованный ветчиной желудочный котел и выглянувшее из-за туч солнце согрели Стаса, и его потянуло в сон.

Он проснулся от какой-то возни – недавно разгуливавшая по пустой дороге ворона, теперь старательно и торопливо тащила в кусты его сверток с остатком бутерброда. Застоявшаяся ненависть вспыхнула с новой силой и, сняв ботинок, он запустил ее в птицу.
Снайперский бросок и ворона рухнула как подкошенная, судорожно задергав крыльями. Сделав последний вздох, она с укором и обидой посмотрела на него и закрыла глаза. И тут его словно током пронзило.
- Боже мой, второе животное за день, что ж я делаю?
Ему захотелось броситься к вороне, прижать ее к груди, отогреть и успокоить, попросить прощения, но в его запоздалое благородство вмешалась возмущенная природа. Парк содрогнулся от резкого толчка, повалившего кусты и деревья. Стас рухнул вместе с ними, больно ударившись спиной, по которой словно ножом прошлись. Он даже понять не успел что произошло, как увидел что из-под него змейками разбегаются в разные стороны трещины. Страшный скрежет – земля разверзлась и он даже опомниться не успел, как полетел вместе с парком в пожиравшую их черную бездну.
Последнее, что запомнил – удар о что-то мягкое и влажное.

Очнулся он от нестерпимого пекла, будто на костре жарился. Наверное, у черта на сковороде, подумал он, и открыл глаза.
Над ним звенящее синевой небо, в котором парила одинокая чайка, сжигающее экваториальное солнце, в пяти шагах берег моря с накатывавшими на него ленивыми волнами, а позади белый домик в кипарисах и яблонях – его давняя мечта наяву.
Стасу снова показалось, что он грезит, но вцепившийся в босую ногу краб, развеял сомнения.
- Не может быть, – пролепетал он высохшими от жары губами. – Я не заслужил этого, я гадина, которую… Наверное там – наверху, кто понял меня и пожалел.
На глаза навернулись благодарные слезы. Ополоснув лицо в море, он побрел к домику – страшно хотелось пить.
Дверь открыта и ни звука.
- Эй, кто-нибудь есть? – позвал он и, не дожидаясь ответа, вошел в дом.
Никого.
Посреди просторной комнаты стол с белой льняной скатертью и вазочкой полевых цветов, на стенах небольшие портреты когда-то любимых Пушкина и Тютчева, пара зимних пейзажей карандашом и огромная тахта в смежной комнате с леопардовым пледом.
И потекла райская жизнь, наполненная успокоительного и долгожданного одиночества. Целыми днями он валялся на берегу моря, наблюдая как резвятся дельфины, а в минуты запредельного зноя скрывался в домике, в котором непонятным образом всегда сохранялась освежающая прохлада, попивал ледяную воду и соки из холодильника, нескончаемо забитого вкусной жратвой.
Вопросами откуда вся эта благодать он не задавался. Какая разница? Придет время и все само собой откроется. Может это как последнее желание или сигарета перед казнью за собачку Ларку и ворону. Тем более не стоит омрачать последние счастливые мгновения жизни.
И однажды они кончились – ему стало скучно, а окружающий рай стал раздражать.
Из глубины душа, впервые за много дней, сначала постучалась, а потом стала выползать забитая красотой и покоем ненависть. И он испугался. Ему не хотелось снова погрузиться во мрак пожирающей его болезненной ненависти. Он лихорадочно занялся самоанализом и путем нескольких умозаключений пришел к неожиданному выводу – ему не хватает простого общения хоть с кем-нибудь, пусть даже это будет собака, кошка или птица.
Он побежал к берегу и стал раскапывать яму для гигантской черепахи, которую ждал все это время. Но чем глубже становилась яма, тем больше он понимал бессмысленность своей затеи. И тогда он решил бежать.
В полукилометре от домика тянулась непонятно для чего построенная асфальтовая дорога – за все время пока он находился здесь, по ней не проехала ни одна машина, в некоторых местах она проросла травой.
Он вышел на дорогу, не зная в какую сторону идти.
Пошел в левую.
За холмами поворот, он обогнул их и… оказался возле своего домика.
Тогда он пошел направо, но все повторилось вновь. И всячески сдерживаемая ярость вулканом прорвалась наружу. Но теперь он возненавидел свою мечту – море, солнце, белый домик с кипарисами и яблонями.
И полетели осколками на пол портреты, картины и вазочка, в клочья превратился леопардовый плед, по углам разлетелись переломанные тахта и стол. Последней жертвой стал хлебосольный холодильник. Ударив его об пол, он схватил бутылку воды и выскочил из дома.
Но теперь, перейдя дорогу, он ушел прямо в бескрайнюю степь с твердым намерением никогда не возвращаться назад что бы ни случилось. Пусть уж мечта остается мечтой, чтобы всегда грела душу.
Какое-то время он шел бодрым шагом по выжженной земле, переполненный надеждой, что степь, какая бы огромная она не была, все равно закончится, а потом он обязательно выйдет к людям – хоть к каким-нибудь, хоть к папуасам.
Но безжалостно палящее солнце потихоньку пожирало его энергию вместе с надеждой выбраться из замкнутого круга и пройдя несколько километров он встал.
Может вернуться назад? Отдохнуть и снова в путь.
Обернулся, но ни домика, ни моря, ни чаек над водой уже не было. И он понял, что они не просто исчезли из видимости, а исчезли из его жизни, потому что он их предал.
Эта мысль оказалась тяжелей километров пути и он почувствовал страшную усталость и опустошенность. Не от солнца и долгой ходьбы, а от себя. Он сам загнал себя в эту вымирающую степь с редкими, болезненного вида колючками, которая для него уже никогда не кончится, куда бы и сколько он ни шел.
Вылив остатки воды на желтую травинку с бордовыми струпьями, он лег на землю и, раскинув руки, отдался на милость беспощадного солнечного крематория.
Жизнь стала потихоньку вытекать из его тела и измученной души и он даже не шевельнулся, когда по нему пробежала ящерка, застыв на щеке, завозился под рукой тушканчик, а над головой закружил стервятник.
Последний раз взглянув на солнце, он закрыл глаза и стал мысленного просить прощения у всех – у любящей его жены, на которой срывал злость, вконец вынудив ее бежать из родного дома, у пожилой соседки тети Клавы, которой доставалось от него за то, что кормит голубей рядом с домом, у лифтера Пашки, бросавшего окурки на лестнице… Перед глазами встала сбитая им ворона и собачка Ларка – как звонко она тявкала, как звонко, прям как сейчас…
Он вздрогнул. До сознания дошло, что это не галлюцинации, что он реально слышит собачий лай, усиливающийся с каждой секундой.
Вскочил на ноги, огляделся и … обмер – к нему со всех ног мчалась взъерошенная Ларка, со страхом поглядывая в небо, откуда на нее стрелой ринулся стервятник.
Страх за Ларку вернул и удвоил силы, он бросился хищнику наперерез. Поймал его в момент, когда тот уже распустил когти, схватил за крыло, тут же оглушив ударом по голове, и яростно отшвырнул в сторону.
А потом схватил Ларку и прижал к себе. Та кусала его за нос, щеки, плечи и руки то ли от страха, то ли от радости, но он не чувствовал боли и все сильней прижимал ее и целовал, целовал, пока Ларка не взвизгнула от боли.
Прежде чем отпустить ее, он посмотрел как там стервятник. Тот уже очухался, однако еще не в состоянии был взлететь.
Стас опустил Ларку на землю и она стремительно помчалась в сторону – было видно, что она знает куда бежит.
Он за ней.
Сначала показалась гряда холмов, а за ними деревья.
Подхватив подуставшую Ларку, он помчался туда и вскоре влетел в темный густой лес, сквозь который с трудом пробивались лучи солнца.
- Ларка, где мы? Что это за лес?
Ларка тявкнула ему в лицо и заерзала.
Он снова опустил ее на землю, она пописала и со знанием местности рванула вперед.
Они бежали минут 10, а потом лес стал быстро редеть и светлеть, под ногами запрыгали пожухлые листья, шарахнулся в сторону ёж.
И вдруг… Что это? Издалека раздался едва уловимый рёв большегруза, который всегда вызывал у Стаса ярость, особенно по ночам. Но сейчас он чуть ли не заорал от радости. Он готов был петь и плясать под этот рёв, означавший, что где-то рядом люди и скоро он увидит их, и будет целовать обнимать их, он снова любил их, как в юные годы, любил жизнь – такую, какая она есть.
Ларка тявкнула, напомнив о себе, и они снова побежали вперед.
И в тот момент, когда он совсем выдохся, показался знакомый с детства тополь с дуплом для белки, а за ним можжевельник.
А дальше ноги понесли его сами к заветной тропинке, к дому, возле которого стоял Степаныч с вечной сигаретой в зубках, а рядом важно расхаживала побитая им ворона.
Стас бросился перед ним на колени и стал просить прощения, а потом благодарить за Ларку, размазывая счастливые слезы.
Степаныч с удивлением смотрел на него, не узнавая в нем вечно сварливого соседа, а потом спросил:
- Ты куда делся так надолго? Тут все испереживались, все телефоны оборвали.
Стас не поверил своим ушам.
- За меня кто-то переживал?
- А ты как думал? Да кто только не звонил – начальство, сослуживцы, твоя бывшая жена, любовница, а больше всех возмущалась моя Ларка – ботинки у тебя вкусные.
Стас сел на скамейку у подъезда, закрыл лицо руками и горько заплакал.
- Какая же я сволочь, гадина, тварь неблагодарная, баба истеричная…
Степаныч остановил этот самобичующий поток, слегка дернув его за плечо и сел рядом.
- Меньше думай о смысле жизни. Это самый ядовитый по всем статьям вопрос, который может отравить жизнь любому, потому как ответ на него знает только Бог и природа. Вот пусть у них голова и болит.
- Да я как-то не особо и задумывался.
- Думал, думал, все думают, только одни осознают это и многим даже нравится морочить себя такой ерундой, а другие нет, вот и маются душой от непонятливости – им тяжеле всех.
Стас не понял движение мысли Степаныча, с чего и зачем он затеял сей мудреный разговор, но ему вдруг стало хорошо от того, что можно вот так просто сидеть на лавочке и трындеть о всякой ерунде, облегчая душу и отвлекаясь на самые абсурдные умозаключения. И остатки черного льда в его замороженном сердце растаяли.
- Интересная философия. Надо обсудить это в душевной обстановке.
Степаныч обрадовался.
- Ну совсем другой разговор, а то сопли распустил. Пойдем накатим по малой, в нашу забегаловку свежее пиво привезли – лучшее лекарство. Как тебе?
Стас благодарно посмотрел в лукавые глаза Степаныча и кивнул головой.
- И Ларку с собой возьмем, я ей по дороге новые ботинки куплю.
Они поднялись, Степаныч свистнул Ларке и втроем они неторопливо направились в забегаловку в соседнем доме, где уже собирались дворовые философы – свежее пиво подвезли.