Мамаше с ребёнком уступил долговязый подросток. Она плюхнулась на сиденье и протянула деньги кондукторше:

– До Плодовки.

– Пять лет ему есть?

– Три с половиной, – буркнула мамаша и принялась устраивать чадо поудобнее. Само чадо не принимало в этом никакого участия, ручки-ножки у него болтались как у тряпичной куклы, и даже голова то и дело откидывалась. Свалилась кепка.

Рядом стоящая женщина с лицом домашней утки подняла её и жалостливо спросила:

– Больной, что ли?

Мамочка забрала кепку молча.

– Экология, – сама себе ответила утка. – А на Плодовке делать нечего. Стеша уже не лечит. Она сама болеет.

– Слушайте, хватит уже, – возмутилась мамаша. – Вас никто не спрашивает.

В гудящей автобусной тишине запиликал чей-то телефон, что-то глубоко классическое.

– Да неправда, что Стеша не лечит, – перебила кондукторша классика. – Лечит ещё как. Ей дочка помогает. Только дочка послабее будет.

– И вас никто не спрашивает, – огрызнулась мамочка и на неё.

– На Ключах выходящие есть? – спросила кондукторша профессионально противным голосом. И нормальным добавила: – А ты, мамочка, не нервничай. Люди-то ни при чём. А Стеша вылечит, ты верь. Будешь верить – вылечит... И не будешь – тоже вылечит, – сказала она, досчитав мелочь.


***

– Я не поняла, бабушка... Что, что мне надо сделать?

– Окропи... – прохрипела старуха. Она не вставала, из горла торчали прозрачные трубки.

Марина стояла в растерянности – Славку, что ли, окропить? Чем?

Его бы и не помешало чем-нибудь окропить. Пока они ожидали очереди в душных тёмных сенцах, он вспотел, дышал жаром и хорошо бы не затемпературил.

Дочка знахарки, поджав губы, занималась какими-то своими делами, что-то перекладывала, вытирала, встряхивала. Марина заметила, что она хромает и про себя удивилась – как же? Если от всего лечат...

– Я не поняла, – повторила Марина уже для неё.– Не поняла, что значит «окропи»...

– Я тем более, – отрезала дочка. – Вот вы ходите, ходите... – всё-таки остановилась она, бросив тряпку. – Сдохнуть спокойно не даёте.

– Так мне только совет...

– Всем только совет. – Дочка задрала одеяло на старухе. Опухшие старухины ноги были сбиты в кровь.

– Это болезнь?

– Болезнь вот, – ткнула дочка в трубки. – А это всё вы...


***

– Стеш, а Стеш. Тебе не надоело? – Зеленоглазый эльф был настроен насмешливо. – Тебе бы к земле привыкать, а ты, чисто бабочка, всё по магическим кругам!

– Давно уже... не была... – Старухе мешала одышка.

– Ну правильно. Ты же, чуть что, к оранжевым! Но, согласись, если случай сложный...

– Славик зовут... – Стеша сипела как сифон и, со своими трубками, торчащими из горла в обе стороны, была похожа не на бабочку, а на какого-то сумасшедшего краба.

Эльф сжалился, махнул зелёной тонкой свежей резвой лапкой, и Стешу подхватило невидимое зелёное прохладное тёплое кресло.

– Славик... Это Вячеслав? Да не важно... – Эльф задумался и растаял. Раздумался, стаял и сказал:

– Я часов этих ваших как не понимал, так и не понимаю. Час, два, сто. Но долго ты пилила, долго. Я всегда говорил: пешком ходить вредно! Дорога становится дробной и долгой. Слишком долгой...

Старуха пробормотала что-то согласное.

– Славика можно этим побрызгать... – эльф пощёлкал пальцами, вспоминая, – ливом. Или нет, что у вас там... да крапивой просто. Так, чуть-чуть. Так и скажи им там: окрапивь! – хихикнул эльф. – И не приходи ты больше. Долгая это дорога, слышала меня? – Зелёные глаза эльфа сверкнули бирюзовым вопросом и замерцали фисташковыми огоньками убеждения.


***

– Не окропи... а окрапивь... Крапивой побрызгай...

Дочка, сообразив, протянула банку с темно-зелёной жидкостью, но Марина продолжала стоять, прижимая Славика.

– Ну что ты стоишь-то? Бери. Отвар это. Мать его пьёт, когда кровью харкает.

– И он поможет?

– Кому? Ему – да.

Дочке не хотелось смотреть, как брызгают Славика, и она вышла. Всё всем всегда помогает, кроме.