К системе «Весы» Зубова окончательно подключили пятого мая, но длилось это, может, с год. Сперва он долго мучился, тяжко думал, пока, наконец, не подал заявление, потому что время шло, и хоть Ольга не торопила, а что-то решать было надо. Потом он дневал и ночевал в банке, выматывался душою на бесчисленных тестах, заполнял анкеты из тысячи пунктов, и вопросы в них случались такие, что Зубов, охнув, сидел над ними по часу, и огоньки детекторов перемигивались ему в лицо со снисходительной издёвкой. Сто раз ему хотелось встать, сорвать датчики и уйти, и он на самом деле встал трижды – когда заговорили про командировку в Тулу, потом ещё про аварию и как болела мать; датчики он сорвал и ушёл, когда речь зашла о самой Ольге, но постоял на набережной, поглядел на тошнотные воды и вернулся, на этот раз уже насовсем. Пятого он поставил последнюю подпись, и его данные были введены в систему для окончательного анализа - всё, теперь он мог даже не ходить на работу, отныне его доход напрямую рассчитывался из его человеческих качеств, достоинств сердца и ума, а также ценности его личности для человечества в целом. Душою Зубов был не спокоен, чудился ему во всём этом привкус постыдной халявы, но с ним случилась большая беда – через столько лет он опять полюбил так, как это редко бывает, и с огромным опозданием до дна осознал две простые вещи – что для всего на свете нужны деньги и что денег у него нет.

СМС-ка из банка пришла к нему назавтра с утра, и тут же за нею прислали расчётный. Несколько минут Зубов сидел, раз за разом беспомощно перечитывал файл, не желая верить, хотя до этой минуты ему и казалось, что он был готов ко всему. Потом он сидел просто так, не читая. Потом набрал номер.

- Привет, - сказал он. – Не разбудил?

- Что ты, я не сплю, - ответила она. – Ну что?

- Неважные дела. Похоже, ничего у нас с тобой не будет.

- Сколько? – спросила она, словно там у себя ухватившись за что-то в тревоге.

- Почти нисколько, - Зубов мучительно усмехнулся. – Меньше, чем на работе. Считай, ничего.

Она ахнула и заволновалась в трубку:

- Я не понимаю, я ничего не понимаю. А как же твой роман?

- Не представляет ценности для человечества.

- Что ты говоришь, у тебя талант!

- Для личного развлечения.

- Этого не может быть, тут что-то не так, тут ошибка какая-то… Ты добрый, ты порядочный, глубокий человек…

- Не имеет значения.

- Да как это не имеет значения? А что тогда вообще имеет значение?

- Похоже, ничего, – сказал Зубов. - Ничего, что было бы важно для меня самого. Даже ты.

- Андрей, - горячо заторопилась она. – Подожди меня, я сейчас приеду. В конце концов, мы ведь предполагали, что может быть и так. Пусть хотя бы и в шутку, но может немного и не в шутку же. Ничего ещё не потеряно. Отключимся от этих «Весов», будем жить, как люди живут. Ты всё ещё можешь вернуться в профессию, придётся попотеть, но с твоим умом ты всё наверстаешь за пару лет, а я буду с тобой. Позвоним Лисовичу…

- Лисовичу я звонить не буду, - перебил её Зубов.

- Но…

- Нет. Это не обсуждается.

- Не обсуждается, - повторила она. – Вот даже как. Я не пойму, тебе-то самому что дороже - наше будущее или твоё воспалённое самолюбие?

- Естественно, моё воспалённое самолюбие, - ответил он. – А что?

- Да так, ничего, - сказала она, и голос её прозвучал, как издалека. - По крайней мере, ты, как всегда, честен.

- Ещё бы, - кивнул Зубов. – Тут вот и графа в расчётном. Двадцать пять рублей.