Бриджиро тянуло к этому страшному, что там страшному, странному дереву неудержимо. Он брал мольберт, рюкзак с кистями и красками, что-нибудь вкусненькое и отправлялся на поляну Миями. Начинал моститься то здесь, то там.
Озеро Кури зачаровывало в лучах заката. Рваные скалы массива Мия восхищали в холодном утреннем свете, когда ночная прохлада прибивалась к земле молочными разливами тумана, а затем таяла в восходящих лучах, словно выпиваемая жаждущим светилом... Засыпая, художник мечтал, как завтра напишет вон тот обрыв, а послезавтра встанет пораньше и успеет выхватить молочный разлив над самим озером..."Поляна Миями вернула в мою жизнь краски!"
Лишь одно омрачало для художника эту цветущую весну, звенящую в душе и на холстах. Какая-то нелепая странность, то ли случайность, то ли проклятие (он и сам не знал), но беспокойство всё нарастало.
На краю обрыва, там где хребет делал крутой поворот, росла старая слива. Её ствол перекручивался и изгибался, так что слива нависала над пропастью и роняла в разлом остатки цветов. Дерево смотрелось столь живописно, что Бридж вслух ахнул, когда впервые его увидел. Одинокое, могучее, древнее, но еще живое! Он с наслаждением писал его, пока оно совсем не надоело. Тут-то неладное и началось.
Когда бы Бриджиро ни приходил и что бы ни собирался запечатлевать, его топтания с мольбертом заканчивались тем, что на холсте опять оказывалось это дерево, хотя бы краешек - фрагмент коры, или веточка. Он злился, бросал кисти, разворачивался как попало, только бы изобразить что-то другое. Начинал ложить фон, набрасывал очертания свирепых камней, покрывал разломы пушистой зеленью... Или же старательно выписывал озерную рябь на отражении синего неба в пунцовой воде...
Возвращался домой уставший, голодный и довольный. Аккуратно устанавливал свежий холст, так, чтобы его было видно из-за обеденного стола. Прищуривался: "Нет и намека! Я ведь не слепой, все прекрасно!". Доставал, что только мог найти съестного в холостяцких закромах, падал на любимый табурет из сандала, сладко причмокивал, а затем косился на полотно, как бы невзначай, оценивал свое творение, и, всякий раз чуть не плакал! Бросал объедки мяса и огрызки овощей на тарелку и мимо, отпихивал с остервенением табурет, подбегал к холсту, снимал полотно с треноги, бежал на крыльцо, на свет... "О, нет! Проклятое дерево! Снова!"
Вот, и теперь - снова! На фоне фиолетоватого хребта, обрамленного щедрой темно-зеленой порослью, выступало "оно" - дерево, на самом переднем плане!
Уже который вечер Бридж топал ногами, мотал головой, пищал от досады. Однажды даже испортил холст и сам испачкался в красках. У Бриджиро от такого мгновенно пропадал аппетит, глаза наливались кровью. К обиде щедро приливалась злость. Все это было так знакомо, но в этот раз, что-то внутри оборвалось. Злость провалилась в темноту и оттуда во все глаза на него уставилось отчаяние. Он опустил голову, уронил полотно и побрел в дом.
*
На следующий день художник никуда не ходил, ничего не ел, даже не причесывался, что было уже нехорошо. Несчастный Бриджиро провалялся в постели почти весь день. Он лежал лицом к стене и стонал. Только изредка вскакивал и начинал носиться из спальни в кухню, из кухни на крыльцо, спотыкаясь о рассохшиеся деревянные пороги. Подбегал к холстам, расставленным на грубых дубовых полках и просто опертым о стены в любом свободном углу, старым и новым... "Так и есть! Везде "оно"!" С тех самых пор, как Бриджиро несколько недель назад "влюбился" в поляну Миями, на каждом полотне красовалось могучее странное дерево! С облупившейся кое-где корой, корявыми, словно изломанными ветвями и бледным свечением внутри. Это больше всего раздражало! Сколько художник ни всматривался в древний ствол наяву, не мог разглядеть никакого мерцания внутри, но оно упорно проявлялось на каждом полотне, написанном на поляне Миями... Бриджиро беспокойно присматривался, фыркал, швырял холсты (резко, но как-то бережно, так что они не падали, а становились куда-надо), сновал по скрипучим половицам, проклинал странную сливу, пару раз чуть не загремел, зацепившись за табурет, валявшийся со вчерашнего посреди кухни.
К вечеру Бриджиро подозрительно притих и его оранжеватые, вечно восторженные, а сегодня страдальческие глазки обрели лукавый прищур. Он громко потянул носом в знак решимости, задрал подбородок, важно подошёл к зеркальной стене напротив кровати и стал чопорно причёсываться. Длинные рыжие локоны свалялись, залежались и своевольно торчали. Раньше он бы пришёл в бешенство, увидев в зеркале "это", но сейчас Бридж оставался невозмутимым, монументальными даже казался по-древнему свирепым, как отвесные скалы Мия в сумрачные дни. Бриджиро расчесался, спокойно побрёл обратно к кровати, улёгся в измятую постель, натянул одеяло, произнёс: "Так и сделаю", - и громко засопел.
Он никогда не считал себя трусом, хотя и был чувствителен, порой даже истеричен, как художник. Поэтому, пройдя все положенные круги меланхолии, подумал, что негоже свободному мыслителю и художнику плакать и прятаться. С этой мыслью он заснул и проснулся.
*
"Моя ошибка в том, что я бегу от этого! Но не сегодня! Слышишь, Слива, не сегодня! Тебе не испугать Бриджиро!"
Бодрый и ухоженный, с аккуратно собранным пучком жиденьких огненно-рыжих волос, с глазами, слегка покрасневшими от вчерашних терзаний, но так же лукаво прищуренными, решительно нёсся по тропе, вьющейся через живописные холмы к поляне Миями. Его лёгкие наполняла влажная утренняя прохлада, а душу - зудящее, беспокойное, но приятное волнение. У живописца всегда щекотало внутри, когда он отправлялся писать. Он называл это чувство "зудом творчества" и до одури любил его. Теперь, запыхавшийся, взъерошенный, с колотящимся сердцем и оранжевыми искрами в глазах он выбрался на усыпанную купсиями поляну.
Купсии только начинали просыпаться. Некоторые приподняли головки, даже слегка приоткрыли серебристые лепестки навстречу востоку. "Прекрасно!" - выдохнул художник и по его лицу разлилось причудливое лукавое самодовольство. Бриджиро всегда выглядел немного смешно в моменты вдохновения, но сегодня как-то особо. За "творческим зудом" теперь проглядывалась нарочитая серьёзность. Он не сомневался и не суетился, как обычно, а примостился прямо перед деревом. Солнце ещё не показалось из-за огрызка скалы. Каменную глыбу, как и древо, обрамлял ореол зыбкого утреннего света, долину устилал молочный туман, начинавший рассеиваться кое-где, купсии почти раскрылись...
"Прекрасно!" - отчеканил Бридж и принялся смешивать краски, выводя хорошо знакомые серебристо-лимонные полутона. Он написал небо, старательно втирая краску в холст, "чтобы смотрелось нежно", затемнил бурое пятно скалы, разлил молочный туман, создавая пространство между далёким утёсом и поляной... Прищурился - выходило "прекрасно"! Особенно туман, он словно бежал, струился за пределы полотна... В груди художника защекотало. Он небрежными мазками набросал россыпи купсий на переднем плане и принялся рисовать "его" - дерево, во весь рост, прямо посреди холста.
Бриджиро победил "его"! Он гордо волочил домой свою уставшую душу."Я написал его, потому что сам хотел. Написал, как я хотел, а не как оно хотело!"
После приступа отчаянного вдохновения чувствовал себя истощенным. По всему телу перетекало довольство, тихое и пряное. Теперь же, к этому любимому знакомому состоянию примешивалось ещё кое-что... Он приостановился, хотел было глянуть на холст - еле сдержал себя, просто прибавил шагу.
Разочарование, пережитое Бриджиро в этот обычный тихий весенний вечер, изрядно расстроило его нервы. Восторг же, испытанный им, навсегда изменил его маленький одинокий мирок. Дикий, неистовый восторг откровения - такой, если повезет, бывает, разве что, раз в жизни!
*
Бриджиро больше не сопротивлялся. Между ним и сливой завязалось необъяснимое, невероятное. Он писал дерево над обрывом, а на холстах появлялись невообразимые миры!
Тёмные клубы дыма над каменистыми россыпями пустынь соседствовали с бесконечными красотами мерцающих соцветий, похожих на звёзды. Сумрачные и светлые пейзажи. Разные это были миры или... Иногда Бриджиро казалось, что мрачные пустыни - это те же, некогда прекрасные обители, только теперь они мертвы. Он знал, чувствовал это. Свечение внутри ствола уже не было абстрактным мерцанием, оно устилало полотна причудливыми поверхностями и травами, небесными сводами, странными существами, непохожими ни на что. Бриджиро писал страстно, как безумец, и чем больше писал, тем сильнее влюблялся. Когда на холсты ложились клубы гари, и чернота тянулась под горизонт, соединяясь со свинцовым небосводом поцелуем смерти, Бриджа охватывал ужас. Неземной, всепоглощающий мрак! Но и в этом ужасе была какая-то сладость. Он упивался мраком. Ощущал запах гари и наслаждался им так же, как душистым ароматом трав и цветов ещё живых миров.
И этот голос! Странный глухой шёпот... Бриджиро с раннего утра до самих сумерек писал и слушал шёпот. Каждый день. Он знал, что в сливе живет нечто - что-то такое, чего он и вообразить не мог!
*
В один из вечеров, когда Бриджиро уже собирался отдыхать и даже переоделся в пижаму, послышался далекий гром. Бридж выглянул на улицу - изумрудно-свинцовое повечеревшее небо зловеще насупилось. С востока шли черные тучи. Бриджиро вдруг захотелось их написать. "Поскорее, пока не начался ливень! А может и ливень напишу..."
Он проворно отыскал небольшой заготовленный холст, пристроился на крыльце так, что тучи, казалось, шли прямо на него. Взял крупную кисть и принялся ложить краски грубо и толсто. Тучи сгущались и небо становилось всё мрачнее. Порывы ветра усилились, налегли на мольберт и полотно чуть не опрокинулось на пол... Бриджиро еле успел подхватить его и даже испортил картину с правого края, зацепившись рукавом. Вдруг его ослепила вспышка, небо враз прорвалось, вода встала вокруг крыльца непроглядной стеной и издалека опять докатился гром. "Я - Альяхо... Это все моё..." - хрипел гром, захлёбываясь собственным рыком, - "Альяхо... Моё...". Бриджиро не поверил! Он плотно прижал руки к ушам... "Я - Альяхо... Выпусти меня..." - голос раскатывался и гремел прямо у него внутри. Бридж знал этот, прежде шепчущий, голос, обратившийся теперь обрывистым рыком.
*
"Выпусти меня и закрой глаза", - прошептал Альяхо на следующее утро, когда Бриджиро писал мокрую от вчерашнего дождя сливу. Вернее, тихий звук разлился у Бриджа внутри: "Выпусти...".
Он никогда не говорил с ним, как с человеком, но всегда ощущал его. Альяхо ни разу не рассказывал о мирах, живущих и умирающих, но Бридж знал сам. Ему казалось, они вместе прошли через вечность.
С каждым разом становилось всё тягостнее. Он чувствовал, как Альяхо страдал, как ютился на крошечном островке жизни - неестественной, несвойственной ему. "Могучее, безмерно могучее существо, заточенное в дереве! Неистовое и свободное, непокорное по своей сути!", - от таких мыслей камень на душе Бриджиро неподъёмно тяжелел. Тяготил так, что тело ныло и голова начинала болеть, а к горлу подкатывал ком, который, как Бридж ни старался, никак не мог проглотить!
Рыжеволосый отшельник-художник всегда, сколько себя помнил, понимал близость природы. С ним "разговаривали" скалы и трава, ему "подмигивали" цветы, но у него прежде не было друга. Бриджиро был слишком странен и замкнут, столь одержим и заносчив, что люди совсем не тянулись к нему. Да и у него самого не возникало желания тянуться к людям. До того ли ему было! Кто мог его понять! Он оставил попытки сблизиться с кем-то еще в детстве. А теперь перед ним сидело нечто неведомое и волнующее. Вернее - некто... И это неземное существо увлекало его душу, пленённую пылким вдохновением, сильнее пёстрых красок закатов и разливов молочных туманов по утрам! Бридж прикипел к Альяхо. Полюбил его так сильно, как только могло полюбить его одинокое сердце. Он больше жить не мог без этой сливы, вернее, без того, кого она таила. Она таила друга!
*
Художник встал с первыми лучами. Наскоро собрался: запихнул в рот оставшиеся с вечера бутерброды, запил вчерашним кофе, не глядя небрежно пригладил спутавшиеся волосы, нацепил измятые брюки и рубашку.
Бриджиро мчался по знакомой тропе чуть не вприпрыжку, налегке, без рюкзака и мольберта. Он уже четыре дня не рисовал, целых четыре! Теперь он ходил на поляну Миями, к старой сливе, чтобы просто "увидеться" с ним. Вернее, услышать его голос у себя внутри, увидеть миры, которые Альяхо покажет, живые и испепелённые...
Бриджиро ощутил знакомые вибрации внутри. Да! Именно - зуд творчества! В предвкушении насвистывал, улыбался сам себе и очень удивился, когда осознал это. "Вдохновение? Но, ведь я не собираюсь писать!"
Ночью прошёл дождь. Восходящее солнце поднимало тучи. Те медленно проплывали мимо Бриджа. Он чувствовал капельки влаги на лице. На залитой туманом поляне почти ничего не было видно и он подумал: "Только бы не свалиться с обрыва". Облака уползали в долину, обнажая изгибы ствола сливы. "А что, если он ещё не проснулся? Спит ли он вообще?"
Бриджиро прильнул к дереву. Приложил ладонь к стволу и тут же одернул руку - кора поплыла... Сквозь прожилки белесой паутинки он почувствовал дыхание Альяхо. Сердце существа стучало мощно, глухо и редко, словно удары огромной кувалды: "Тух... Тух...". Бридж побледнел - впервые сквозь дымчатую завесу, похожую на ожившую паутину, на него глядел Альяхо. Бриджиро не видел очертаний глаз, только зрачки с огоньками и пятнышки радужки, то здесь, то там... Сиреневато-жёлтые вспышки рассеянного сияния, мистические, пугающие и такие прекрасные! Бридж не мог оторвать взгляд. На душе потеплело. "Привет", - прошептал он еле слышно. "Привет", - отдалось у него внутри. Художник улыбался, по его лицу разливалось младенческое счастье и ему казалось, существо улыбается в ответ. "Выпусти меня. Ты знаешь, как это сделать. Только закрой глаза..." Сердце Бриджиро подпрыгнуло. Паутинка ствола истончилась и ему показалось - он видит! Видит пленника! Его свинцовую кожу, изгибы тела, лапы... Альяхо потянулся ближе, ближе... Его дыхание стало совсем жарким. Он прислонил когтистую лапу к паутине. Бриджиро теперь мог различить прожилки на медных мясистых подушечках, грубые волокна толстых когтей. Его сердце бешено заколотилось, рука потянулась к паутине, а улыбка расплылась ещё шире. Он почувствовал прикосновение горячей пульсирующей лапы! "Закрой глаза-а-а!", - загудело внутри, - "Не смотри-и-и!".
Бриджиро одёрнул руку и уставился на сливу. Растерянный, дрожащий. "Нет! Ещё не поздно! Он ещё там... Я чуть не сделал это! О, боже, боже... "
Он засуетился, заметался по поляне. То подбегал к стволу древнего дерева, наклонялся, прислушивался, протягивал руки... То отбегал подальше, прищуривался: "Не вырвется ли он? Вдруг я уже освободил его? И теперь... всё! всё! Какой же я глупый!". Бридж пятился и пятился, пока небольшой камешек не сдвинулся и не выскользнул из-под его пятки... Бриджиро зашатался, опрокинулся и покатился по тропе вниз.
Когда художник очнулся, солнце было уже в зените. В голове мутилось. Он поднялся, шатаясь зашагал, сам не понимал, куда. Остановился, простоял неподвижно с минуту и тут его разразил истерический смех. Рыжие пряди волос, выбившиеся из пучка, торчали во все стороны и подрагивали. Голова Бриджиро походила на какой-то дрожащий огненный шар. Потом затих, стал серьёзный и, уронив голову, мрачно побрёл в сторону дома. Остановился у самого крыльца и начал разглядывать свой бревенчатый дом.
Он, без малого, провёл в этом доме три одиноких года и любил здесь всё, каждый сучок, каждую щель. Дом стоял на холме и слегка покосился на бок - Бриджиро нравился даже этот перекос. От порывов ветра ставня слегка поскрипывала. Одно время он собирался её смазать, но потом решил, что лучше так. "Так я слышу, когда в гости приходит ветер." Художник хотел было войти внутрь, ещё раз взглянуть на полотна, но подумал, что уже всё равно: "И что толку! Только расстроюсь. Не стоит". Глубоко вздохнул, пригладил волосы, оправил перекосившуюся рубашку, выпрямился, вздохнул ещё раз, развернулся и решительно отправился назад, на поляну Миями.
Внимательно огляделся: "Чтобы запомнить такую красоту!". Подошёл к дереву и обхватил ствол обеими руками.
Он сидел на траве, плотно прижимая ладони к лицу. "Только бы не глянуть! Только бы..."
Ему не нужно было смотреть, он знал, что происходит и не хотел этого видеть! Он чуял запах гари, слышал жуткий гул, гул в котором кричали судьбы, чувствовал последние стоны, отчаянные стоны!
Сожалел ли он? Вряд ли. Скорее, ничего не ощущал, кроме дрожи. Земля под ним сотрясалаcь, неистово колебался воздух, вибрировало всё внутри... Горячее испепеляющее дыхание дошло и до него! Одежда на спине обуглилась, он взвизнул от боли, засочился дым от тлеющих волокон и волос...
- А-альяхо-о-о!, - заорал Бриджиро несвоим голосом. Звук пронзал раскаленный воздух и звенел, звенел... Альяхо сопел прямо над ухом, горячо и грозно. Ухо горело, жгучее дыхание обдавало щеку. Бриджиро обожгло прикосновение к плечу.
Лапа слегка толкнула. Сопение становилось всё протяженнее. Может Бриджиро привык к жару, но ему показалось, дыхание остывает. Лапа толкнула ещё раз и ещё раз... Ладошки медленно поползли по лицу вниз, но веки всё ещё сжимались, как склеенные. Бриджиро набрал в легкие сколько мог горячего воздуха, выдохнул, разлепил глаза и не поверил тому, что увидел! Мир перед ним был прежним! Почти прежним... Сквозь клубящуюся копоть и кружева пепла виднелся обрыв в нескольких шагах впереди, далекий утес, пышная зелень, отцветающие купсии, ватные рваные облака... Только слива... исчезла слива...
Лапа, лежащая на плече, тоже подостыла. Когти слегка впились в кожу. Сопение теперь походило на кошачье мурлыканье.
- Бриджи-и-ро... - загудел родной голос Альяхо, довольный и тихий, - Бриджи-иро...
Бриджиро хотел обернуться, посмотреть на друга наяву, вблизи... Дернулся слегка, но остановился. Он знал, что было там, позади него, он много раз писал это на своих картинах!
Лишь краем глаза он видел свинцовую кожу могучего существа. Она отражала красный огонь догорающего пожарища. Бок раздувался и опадал медленно, в такт дыханию, и по чешуйкам, похожим на металлические пластины пробегали кровавые блики.
- Я хочу написать тебя так! На этом самом месте... - голос художника дрогнул. - В единственном мире, который я знал. Между... - он простонал, - Между живой и мертвой его частью.
- Хочешь, я покажу тебе и другие миры? - слова Альяхо раскатывались подобно грому, как тогда, в дождь. Только теперь это не пугало Бриджа, а напротив, вызывало восторг. Внутри у него все затрепетало, восторг рождался из отчаяния. - Я больше не буду губить миры целиком, чтобы они могли возрождаться. Пиши!
Альяхо попятился и встал на границе живой и мертвой части мира так, что его хвост лёг на черту, уползая во тьму копоти и дыма. Глянец огромного тела с одной стороны переливался теплыми свежими тонами солнца и зелени, а с другой - горел кровавым огнём. И глаза, живые, искрящиеся силой, достоинством и смертью!
- Прекрасно... - выронил Бриджиро. Вспомнил, что не прихватил мольберт и заплакал.