Макс показался мне слишком тесным. То ли по юности своей, то ли по природе, он - болезненно худой и почти прозрачный – занимал собой весь актовый зал, когда звонким, ярким голосом читал со сцены Маяковского. Это было невыносимо – смотреть на взлетающие листы бумаги, когда он останавливался на точке и молчал. Молчал так громко, неистово, глядя на нас со сцены, как на свиней в грязи. Я дал себе слово, что задушу его этой ночью. Чтобы в этих глазах пронзительно-зелёного цвета отразилось испуг трепетного птенца, зажатого в зубах куницы. Чтобы этот голос, сбиваясь на хрип, звучал бесконечной мольбой, вереницей неясных слов, стонов, вскриков, - ровно до точки, после которой тьма и оглушающее молчание сплетут нас в одно воспоминание и похоронят под гранитной плитой вины. Он будет лежать на дне могилы, голый, бледный, с проросшими в вены корнями шиповника, нетленный, словно белый мрамор. А я над ним, как сломанная колонна, не удержавшая небесный свод, буду стоять до скончания времён над осколками своей души и, постепенно теряя рассудок, вспоминать сходящее на нет биение пульса под своей ладонью, мягкое тепло юной кожи, сладкий запах смерти. Будет ли мне прощение, искупление, избавление от этой муки; будут ли мои страдания завершены, прерваны финальной точкой, или безжалостной волей создателя разойдутся, растянутся длинными ядовитыми фразами, вплетаясь в лживые речи, в слова, сказанные без голоса, но хором; будет ли мне когда-нибудь покой, будет ли моё имя проклято или забыто; буду ли я свободен от грёз, от страсти, от желания; буду ли я жив, как раньше, как до этой встречи, или мёртв окончательно, невозвратно. Хватит ли мне душевных сил, чтобы воплотить задуманное, хватит ли мне терпения испытать этот взгляд ещё раз, уже не вскользь, не по головам, а на моей коже, на обнажённых чувствах, на затаённых мыслях. Хватит ли мне сил выполнить обещание вместо того, чтобы сказать... Вместо того, чтобы сказать, что я... что я...