Сычев встретил Тату на пороге. Это было хорошо, но, к сожалению, редко, обычно он сам приходил после двенадцати. Сычев принял пакеты и ушился в кухню. У него было хорошее настроение, он даже чего-то мурлыкал себе под нос.
– Зря, ты много купила. Пропадет. – сказал он, уже оттуда.
На плите жарились две сковороды картошки.
Тата села в кресло и откинулась, ноги гудели, но приятно, как от большой работы.
– Да? – протянула она. – Тебе донесли, что конец света грядёт, и нет спасенья?
– Можно и так сказать…Ты не хочешь, поехать в Питер, к примеру, завтра?
– Ты не заболел часом? – спросила Тата с подозрением.
– Здоров, как бык. Ну, или что-то вроде… – Он поставил на стол тарелки, полные жареной картошкой и луком. Душистая квашеная капуста глиняной миске уже ждала на столе.
– Садись к столу, – сказал Сычев.
Они были женаты пять лет, до этого встречались где-то еще пять. Сычев – на пятнадцать лет старше. Как сошлись – бог знает. А, вернее, черт. С длинными рогами и козлиной мордой. Тата видела такого в детстве, во сне на даче. Черт заглядывал в окно и смеялся страшной пастью. А глаза печальные.
– Ты, знаешь, экстрасенсов? – спросил Сычёв.
– Лично нет. А что?
– Мне тут предложили, поехать пожить в одну квартирку, пока хозяева в ужасе бегут на море. Говорят, квартирка нехорошая.
– Нехорошая, это в Москве. Большая Садовая, 302-бис, пятый этаж.
– Я, если что, не шучу. Поедем, погуляем по городу трёх революций, разберёмся с нечистью. Ну, или как покатит.
– Какое погуляем, какое разберёмся? Я про экстрасенсорику ничего не знаю. Про людей- то с трудом, что откуда? Разве, если кому в туалет шибко приспичит, примерно пойму, откуда у него вдруг такое стремление к уединению. А уж мистика всякая – увольте.
– А-атставить, истерику!
– Какая истерика? Я – учёный. Биолог, – она наколола на вилку картошку с удовольствием съела. – Ты хоть представляешь, как я себе почувствую всю эту мистику. Обхохотаться и упасть.
– Вот и не правда твоя. Мистика – это сущности. А сущности – это что? Правильно, животные. А кто занимается животными? Правильно, ты!
– Меня не отпустят!
– Договорюсь, – Сычёв смотрел на Тату и улыбался.
Ей стало вдруг бесшабашно легко. Мысленно она уже св всем согласилась, но вслух решила ещё покочевряжиться.
– Интересно, каким это боком ты к экстрасенсам затесался. И не боишься, кстати, что мы там ничего не сможем?
Сычёв пожал плечами.
– Во-первых, меня страхи не пугают, если там что-то и есть, то пусть, оно меня пугается, а, во-вторых, мы уже такие взрослые, такие умудрённые… можем мы с тобой на пару в авантюру, хоть раз влипнуть? И вообще. Если ты боишься, я просто позвоню и откажусь.
– Нет, – сказала Тата дурашливо, – с тобой я не страшусь ничего.

В поезде не спалось. Вагон мерно раскачивало и потряхивало на стыках. Мир был в движении. Мимо пролетали платформы и полустанки, на которых не останавливались солидные поезда. Промелькивали юркие встречные электрички. Машины за мигающими шлагбаумами ждали, когда пройдет состав.
Тата с Сычевым оба расположились на верхних полках. Сычев мгновенно уснул, а она пялилась в окно и прислушивалась к себе. Надеялась. Ждала.
«А ведь кто-то, – думала она, – проснулся на нашей станции, и удивился бледно зелёному с алым краем небу. Ну а что… Белые ночи – это не только Санкт-Петербург, нам тоже есть, чем гордиться». Вспомнила один случай. Дело было в выпускном классе. Она забежала домой перекусить перед театральной студией и застала мамину подругу Милу. Они с мамой сидели на кухне и пили кофе. Пока Тата варила пельмени, Мила рассказывала:
– …познакомилась с женщиной, которая уверенна, что наш край – ну просто очень уникальный. Пятьдесят девятый край – это не простая цифра. Надо собрать пятьдесят девять человек, погрузить в автобус, выехать на пятьдесят девятую трассу. Обязательно, чтобы был июнь – белые ночи. И тогда, если люди в автобусе думают нужные мысли, случится что-то жутко таинственное.
– А в автобусе считается только салон или водитель должен быть включен в эту систему? – спросила Тата, подливая второй раз холодной воды.
– Надо уточнить, – серьёзно сказала Мила.
«Господи, каких только закидонов у людей не бывает», – подумала Тата и задремала под стук колес.

Сойдя с поезда, Сычев тут же начал кому-то дозваниваться. Тата сидела на сумке и смотрела, как по перрону носиться народ.
– Ну, всё, пошли, – сказал Сычев и сунул телефон в карман. – Нас, оказывается, уже ждут и бьют копытом. Даже объяснили, как правильно спросить у аборигенов, куда нам надо.
Пока шли к остановке, Тата крутила головой и восхищалась вслух.
– …ой, смотри! Маскароны! Какая прелесть!
– Да? А по мне, так довольно жуткие морды. Ты лучше скажи мне, биолог, где это тебя так намуштровали за архитектурные излишества помнить?
– В школе, – отмахнулась Тата. – Ездили в Питер.
– Наш автобус!
Они ехали по мостам над тёмной водой. Сычев висел на поручнях. Тату он усадил на единственное свободное место.
– Удивительно хорошая погода сегодня, – сказала Тата. Только ветрено.
Сычев вздохнул:
– Жаль, что не догадались взять то чёрное платье.
– Акстись! Я в него не влезу!
– Ничего, впихнули бы. Ну, что-то да придумаем.
– Сычев, ты вообще о чём? Почему чёрное? Я ж не монахиня.
– Ты – медиум. Говорю же, ничего страшного, приспособишься. И вообще, я буду говорить, а ты молчи. Намажь что ли глаза тушью погуще. Для зловещести. И, как войдём, сразу взглядом в угол, будто видишь чего…
Когда автобус остановился на нужной остановке, и они вышли, Тата схватила Сычева за грудки и прошипела:
– Сычев! Ты чего это такое удумал? – Он иронически посмотрел на её руки и ничего не ответил, только ухмыльнулся. – А если, там действительно чертовщина? А тут мы такие! Как я буду людям в глаза смотреть?
– Да не переживай ты. Прорвёмся. Все будет хорошо.
На Васильевский они попали легко, зато там пришлось поплутать. Да ещё и Тучковский переулок оказался длиннющим. Возле одного из домов одинокая девочка бросала в стену мяч и ловила, не давая коснуться земли. Увидев незнакомых людей, она вежливо поздоровалась. Тата прежде видела такое только в деревне, хотела сказать об этом Сычову, но тут увидела табличку с номером.
– Ух ты! Номер тринадцать! Так ты меня ведёшь в тринадцатый дом. Смотри какой страшный!
– Нет. Сюда пока не заказывали. Может, в следующий раз.
Они прошли дальше, свернули, и вдруг перед ними открылась набережная. Да так чётко, ярко, что Тата невольно прикрыла глаза рукой. Солнце светило вовсю, и вода тоже была праздничная. По ней проплывали прогулочные катера и прочие посудины. До слуха донесся обрывок небрежной экскурсии: «взгляните направо, нет, прошу простить меня, налево, там расположена замечательная…». Раскатившийся по воде длинный, чуть печальный гудок заглушил продолжение.
– Туда, – показал пальцем Сычёв.

– …ну, наконец-то! – прошипел домофон и запиликал. В парадном, особенно по контрасту с ярким днём снаружи, было сумрачно. Свет едва пробивался, сквозь чудовищно грязные стёкла. Чтобы раскрасить себя под медиума, Тате пришлось встать вплотную к окну. Модная розовая тушь для ресниц все равно выглядела кроваво-красной. Видок получился откровенно страшноватый.
Нужная квартира располагалась на последнем, шестом этаже. Железная дверь нараспашку. За ней – чудовищных размеров прихожая, по которой без всякой экстрасенсорики можно было судить о размерах самой квартиры. И о том, что в недавнем советском прошлом, она, как многие подобные ей, успела побывать коммунальной.
«Это коммунальная, коммунальная квартира…» – отозвалась в Татиных мозгах, но она удержалась от неуместной улыбки. Тата первой перешагнула порог и чуть не споткнулась об огромный голубой чемодан, притаившийся в сумраке. Людей не было. Только вдали, за одной из закрытых дверей слышались голоса. Там то ли спорили, то ли просто так разговаривали. Где-то бухал анахроничный месту, в смысле, вполне современный музон.
Тата сосредоточилась, постаралась создать себе мистическое лицо и чуть не расхохоталась. Чтобы успокоиться, она, как совсем по другому поводу учил её Сычёв, отыскала взглядом подходящий объект – висящую на гвозде пыльную марионетку Пьеро – и стала его гипнотизировать. Сычёв шагнул обратно в подъезд и надавил кнопку звонка. Задребезжало. Дверь в глубине коридора открылась. В проёме показался тёмный на светлом фоне силуэт
– Ах, простите! – раздался голос, – Наш друг Леонид...
Сычёв подтолкнул Тату в спину, и она пошла. В комнате, кроме предполагаемого хозяина квартиры обнаружился слегка накрытый к чаю стол. За ним сидели нервная худая женщина и девочка подросток с зелёными волосами. Женщина настороженно оглядела гостей, сухо кивнула и посмотрела на наручные часы. Девочка потянулась к вазочке с печеньем, но получила по рукам и с обиженным «Ну, ма-а-ам!» отвернулась.
– Добрый день, – сказал Сычёв. – Мы, собственно, по поводу чертовщины. Это моя жена. Она медиум, и, кажется, уже что-то ощущает.
В комнату практически вбежал высокий нескладный мужчина, на ходу вытирая руки большим клетчатым платком.
– Простите, ради бога…
– Мы спешим, вообще-то… – перебила женщина.
– Но немного времени поговорить мы найдём, – муж положил руку ей на плечо. – Вы будете чаю с дороги? – он понизил голос и указал глазами на Тату, – Или лучше её не тревожить?
– Вау! – мрачно резюмировала девочка-подросток и уткнулась в свой планшет. Нормальный ребенок.
Сычев сидел, хлебал чай, кивал, а сам нет-нет бросал взгляд на полки с книгами в столовой. Это было солидное собрание. Но тома стояли абы как, многие просто верх ногами. Сычев поймал взгляд в спину, обернулся, и увидел, что девочка хихикает.

Семья купила квартиру три года назад. И сразу попытались привести в порядок, ремонт замутили. Тут-то всё и началось. Начались кошмары. Та же квартира, тот же ремонт, только обрываешь обои, а там новые, а за ним еще, и так до того, что стена утончается, и только бумага отделяет от улицы. И дом схлапывается.
Потом – чехарда со светом. Только он не гас, как бывает в уважающих себя ужастиках, а включался. Засыпаешь в темноте, просыпаешься при полной иллюминации. Ну, ещё призраки, – а где их в Питере нет, – шаги, особенно там, где лестница на крышу, смех.
Сычев кивал. Тата чуть замедленно обгрызала по краю печенюшку.
– А вы не боитесь, что призраки поедут за вами на море? – спросил Сычев, стараясь соблюсти максимальную серьёзность физиономии.
.
Когда хозяева уехали, Сычев выдохнул.
– Смой, Бога ради, эту мерзость! Где ты вообще её взяла?
– Ты же хотел, чтобы было страшно! – фыркнула Тата.
И пошла умываться.
– Кажется, библиотека тут чисто для интерьера. А ведь, книги-то, смотри какие! Голсуорси – просто блеск! – сказал Сычев. – А девочка – умница. Ждет, когда родители заметят. Ну, или гости заметили, какие они дебилы.
– Голсуорси, – встрепенулась Тата. А третий том у них есть? У меня его зачитали. Может, тоже умыкнуть, как думаешь? И вообще, хватит сидеть, пойдём на экскурсию.
И они пошли на экскурсию.
Комнат вдоль чудовищного, особенно, когда удалось включить свет, коридора обнаружилось пять.
Уже исследованная на скорую руку столовая, помпезная спальне с растрескавшейся лепниной на потолке, готическая, даже если выкинуть весь подростковый декор, спальня дочери, гостиная, и ещё одна беспородная комната, зайдя в которую Тата решительно заявила:
– Так, мы будем спать здесь!
Оно того стоило. Треть комнаты занимала футуристического облика конструкция из полочек, стола, шкафчиков и огромной кровати, нахлобученной на всё это как плоская шляпа. Тата влезла по лесенке и разлеглась.
– Как я хочу такую кровать! – сообщила она. – Но у нас потолки не дотягивают.
– Совок, древняя конструкция, – отозвался Сычев. – Ремонт, стало быть, в этой комнате не делали.
– Надеюсь, оставят как есть. Не хотелось бы, чтоб такая прелесть канула.
Тата лежала, глядела в почти близкий потолок и представляла, какая жизнь была здесь до… в коммуналке.
Вот тут, надо полагать, жил молодой мужик с тремя детьми. Собственно, у него была и жена, но какая, Тата так и не придумала. Главное, муж с руками на нужном месте. В общем, дети стали спать наверху. Или наоборот, так даже интереснее.
– Ты там уже всё, или пойдем на крышу? – донесся снизу голос Сычёва.
Тате хотелось ещё поваляться, но неизведанное манило.
Лестница начиналась прямо из квартиры. Минус – сквозило из такого дополнительного хода… И это сейчас, когда тепло. А зимой, – брр. Зато крыша – чистый постмодернизм. Оградки и цепочки, вазоны с искусственными (Тата даже икнула от неожиданности) цветами.
– Свинство! – фыркнула она. – Либо сажай цветы и заботься, либо не расти.
– Какая ты, однако, грозная! Хотя я тебя понимаю. По мне так и на кладбищах не стоит множить пластмассовых сущностей.
Первая ночь прошла тихо. Никаких полтергейстов с привидениями ни Сычев, ни Тата не заметили.
В следующие дни они много, – в домашней реальности Сычёв не пил совсем, – пили текилу, бродили по городу. Поднимались на Исаакий, ходили смотреть, как разводят мосты.
Тата запомнила новое для себя ощущение, как страшно раскалывается надвое казавшийся монолитным мост. Как плывут под ними корабли, как бесстыдно щёлкают камерами туристы. Как кошка пьет недо-закат-недо-рассвет. Муть, короче, а не белая ночь. У нас лучше. А ещё лучше на Кольском.
В Мурманске летом вообще, выходишь заполночь, а солнце плавится в точке зноя. Тут летом люди сходят с ума, потому-то в каждой квартире плотные шторы, они как-то называются, но Тата не помнит, как.
Со следующего утра заладил дождь. Тата открыла глаза, поискала Сычева, но того не было на кровати.
– Эй!
Ответа не последовало, но в коридоре что-то многозначительно упало.
Пока она умывалась и перегружала в себя плотный завтрак, Сычев ковырялся в местной проводке.
– Удивительная вещь, – сказал он, стирая со лба трудовой пот и закуривая.
– Угу…
– Ты как?
– Слабость. То ли ночь такая, то ли старею.
– Сейчас выпьешь янтарную кислоту и, скажем, цитрамон. Дальше все пройдет. Хочешь, рассажу о приколе с включающимся светом?
Тата кивнула. И Сычев стал говорить, что проводка здесь старая, медная. Временами, когда контакт… того… нагревается свет и включает. Лечится просто. Вкл-выкл-вкл-выкл… Или выключатели поменять.
Тата слушала и кивала, но в ней росло беспокойство. Значит, можно объяснить всё-всё здесь банально.
– Я позвоню Яне, – сказала она. – Ей это наше безумие будет интересно.
– Звони, – пожал плечами Сычев.

– Привет, а я о тебе думала, – Яна отозвалась, как будто ждала. – Я на работе, но пока тихо. Можем поболтать. Как у тебя?
– Хорошо. Только мы в Питере. Занялись с мужем странными делами…
И она рассказала последние новости.
– Ничего себе! – восхитилась Яна, хотела что-то ещё сказать, но не успела. – Ой… Я перезвоню.
– Ты бы расспросила как у нее дела, – сказал Сычев раздумчиво.
– С чего это? Давно, конечно, не виделись…Ну, кажется, похудела…
– Ну-ну…
Потом они ещё некоторое время припирались. В общем, когда Яна позвонила, Тата первым делом спросила:
– Слушай, ну, мы то, ладно, а как ты?
Яна вздохнула.
– Бабушка умерла. В мае.
– О, Господи… Я наверно, не ко времени…
– Да ладно. Чего там у тебя такое срочное и профессиональное. Только имей в виду, что в ведьмин чих, судный день и экстрасенсов я не верю.
– Так даже лучше. Хотя экстрасенсы… Ну, вот, смотри. Шаги на лестнице, где никого нет. Точно никого, поскольку лестница из квартиры.
- Клок-Клок? Бетобето-сан? – тоненьким голосом пропела Яна, – Дух, который ночью преследует вас на пустынной дороге. Дом-то старый?
– Очень.
– У нас на Плеханке, помнишь, был такой. Ну, у остановки. Вот там тоже жена слышала на лестнице шаги. Но муж, инженер докопался, все дело оказалось в рассохшихся ступеньках.
– Фи, как это прозаично.
– Извини…
На этом месте за кадром снова зазвонил телефон, и Яна дала отбой.
Тата пожала плечами и пошла выколупывать Сычева с целью идти куда-нибудь пообедать. Потом они надолго застряли, глядя на воду канала.
Вода была совершенно другая, чем дома. Пока ели Тате пришла сообщение от Яны: «Если вы в Питере, просто обязаны сходить в музей сновидении Фрейда! Это потрясающе».
Тата послала ответный смайлик. Сычев заглянул через плечо.
– Может, и правда стоит сходить к Зигмунду? Мне сегодня сон необычный снился. Я в той же квартире, но только не сейчас, раньше по времени, когда ещё коммуналка. Люди… Там, где эти сейчас спальню сделали, жили старик со старухой, по коридору дети туда-сюда. И там, на кухне, женщина ещё какая-то чайник мыла. Только из крана не вода, а огонь, представляешь?
– Ты очень впечатлительная. – сказал Сычёв. А огонь – это ты текилы перебрала.
Когда возвращалось, Тата обратила внимание, на то как во дворе – въюнош бледный со взором горящим выгуливал одновременно хорька и кота. Кот, персидских кровей, недовольно сидел на его плечах. Хорек был менее меланхоличен, – бегал кругами и пытался запутать всех шлейкой.
Из соседнего подъезда выбралась старушка и побрела наискосок через двор. На ней была шляпка с вуалеткой, в реальной жизни Тата таких и не видела. Старушка поглядела на Тату, на Сычёва и произнесла громко:
– Растите большие, доставляйте удовольствие друг другу…
Тата сначала замерла, а потом не выдержала и кинулась к юноше.
– Добрый день, – сказала она, – А вы случайно не в этом подъезде живёте?
– Доброе, – ответил молодой человек и улыбнулся. – Да, в этом. На втором этаже.
Хорек попытался то ли напасть, то ли понюхать Тату, но хозяин был начеку.
И тогда Тата решилась.
– Слушайте, вы не одолжите нам кота? Мы на пятом, и нам очень нужно.
– Упс… – Юноша смутился. Про пятый этаж он явно знал чего-то неизвестное Тате. – Или только в комплекте с дочерью. Это очень ответственный кот.
Через несколько минут Тата уже знала, что кот Перси недавно размножился через дом у подруги парня, и его котодочка сидит дома. Перси ее воспитывает, носит в зубах в лоток и к миске, и вообще.
Познакомились. Парня звали Владимир, но он настаивал: «Зовите меня по фамилии, Зелёный». Пока, зазванный в нехорошую квартиру, он пил чай, Сычев курил у окна.
Перси недовольно нюхал воздух, а котейка бегала туда-сюда, Тата рассказывала…
– Мессир не любит электрического света, – улыбнувшись процитировал Зелёный.

Несколько следующих дней прошли тихо. Одолженные звери никак не проявляли интереса к миру духов. Перси спал, ел, и носил дочку в зубах, когда ему не было лень её поймать.
Тата смотрела сны, все как один про эту квартиру.
Вот пришла война, и в коммуналке стало тихо, и темно. А потом, какой-то очередной раз раз она прошла по коридору – и, когда дошла, война закончилась. Было яркое майское утро, все кричали ура! И стреляли в воздух, хотя в жизни так быть, конечно, не могло. А ещё там, в конце коридора была дверь. Тата помнила, что в реальности никакой двери там не было. Но во сне Тата открывает дверь и видит, на расправленной кровати сидит мужик. Усталый. Щетиной весь зарос. И смотрит он прямо в глаза Тате.
– Простите, – сказала она. И проснулась.
Она поделилась сном с Сычевым. Тот задумался. Потом потащил её на улицу, посчитал окна, присвистнул. Судя по всему, там действительно была лишняя комната.
Открытие отчего-то взволновало Тату.
– Давай не пойдём туда!
– А ты не хочешь знать, кто в ней жил? Почему спрятал?
Она помотала головой.
Они ушли гулять и вернулись в тот вечер поздно. Коты спали на подушке в комнате с кроватью на верхотуре. И все было хорошо.

Тате нравилось, что в этой странной поездке они вдруг перестали ссориться с Сычёвым. Призраки её не беспокоили. Она думала о своём, точнее ждала, затаив дыхание.
Очередной белой ночью Сычёв сначала подлез к ней, а потом, когда все было уже хорошо и спокойно, сказал вдруг:
– Я вот думаю… – он нашарил сигареты и закурил, – я бы, наверное, хотел где-нибудь быть приведением… когда умру.
Он был старше её. Тата застыла, закусила губу.
– Смотри, – Сычёв как бы и не заметил её напряжения, – Если тут и есть призраки, то только в той пустой комнате. Я бы точно хотел стать призраком там.
«В темноте. В пустоте», - подумала Тата, и прижалась к мужу.

Потом, позже, где-то в последний день она проснулась, как от толчка. Поперлась в ванную. Ну, так и есть, месячные.

Она посмотрела, как течёт в унитаз кровавая струйка. Порылась в несессере, достала тампон.
Когда она, бледная, вышла из ванной, Сычев как раз закончил собирать пакет со съестным для поезда. Она привалилась к его плечу.
Он был старше. Она знала это.
– Сычев…, – позвала она в нос. Несколько раз моргнула сухими глазами. – Сычев…