Маленький желтый дом на окраине поселка тоскливо смотрел темными окнами на женщину, сидящую в машине. Припаркованный на обочине автомобиль погасил фары, открыв двери хозяйке, невысокой, темноволосой. Мешковатая куртка безуспешно пыталась скрыть худую фигурку. Женщина уверенно зашагала к калитке, прижимая телефон к уху. Лишь ссутулившаяся спина выдавала напряжение, жившее внутри.
- Послушай. Мне нужно поговорить с тобой. Нормально, по-человечески, без претензий и оскорблений.
- Чего тебе нужно?! Ты не появлялась здесь много лет. Я не пущу! Я же сказала: ты мне больше не дочь! Ты написала заявление на наследство. Но в этом доме все сделано мной и твоим отцом. Он тебе не принадлежит. Уходи!
Вечерняя роса холодным душем полилась на стопы, едва прикрытые босоножками. Женщина поежилась и прибавила темп. Постучалась в дверь, но никто не ответил. Потянула за ручку и вошла в распахнувшийся навстречу дом. Сумерки сочились в темную комнату. Гостья привычным жестом нащупала выключатель, и одинокая лампа вспыхнула под потолком. Из угла навстречу ей дернулась невысокая, упитанная дама лет семидесяти в розовой ночной пижаме и вырубила свет.
- Я уже сплю! Уходи!
- Я приехала в свой дом и тоже хочу спать. Этот дом бабушка завещала мне. Я устала ругаться. Мама, давай прекратим это все. Лучше помириться, чем жить в постоянном напряжении.
- Плохо выглядишь, похудела, щеки провалились, - мать с усмешкой смотрела на дочь, силясь разглядеть ее в полумраке. - Болеешь? Вижу – болеешь. Это тебе за то, что посмела против меня пойти, - вдруг взвизгнула и отскочила в сторону. – Чеснока нажралась?!
Из соседней комнаты послышался скрип.
- Кто это у тебя? – гостья двинулась в сторону комнаты.
- Не твое дело! Кого хочу, того и привожу.
- А что это за напуганный мальчик тут сидит?
На краю кровати, обхватив колени, втянув голову в плечи, сидел подросток с торчащими «ежиком» короткими, черными волосами. Гостья обернулась и увидела исказившееся лицо матери.
- О! А что это у нас с личиком случилось? Какие клыки полезли! Глянь в зеркало. Хотя – бесполезно. Ты там все равно ничего не увидишь. Значит, принялась за старое. Но пацана тебе не дам.
- Не имеешь права! Попробуешь вмешаться – убью.
- Ой, напугала, - гостья засмеялась. – Силы уж не те. И ты это знаешь. Вот и бесишься. Думаешь, дом тебе поможет? Дом-то бабушкин, а, значит, мой. Стоит мне только захотеть, и он перемелет тебя заживо. Но ты ж мать мне, твою мать. Жалею тебя. Зря, видимо. А пацан домой пойдет. Не смей его трогать.

Женщина села в машину и завела двигатель. Она смотрела, как подросток с короткими черными волосами, сбиваясь на бег, удалялся прочь от желтого дома, посеревшего в сумерках. Шины зашуршали по песчаной дороге. Женщина открыла окно, и прохладный вечерний воздух устремился в салон.
- Ну, что, бабушка, я к тебе. Встречай.
Дорога петляла по холмам, разрывая дырявую пелену тумана. Когда машина, проехав пару километров, взобралась на очередную горку, справа за обочиной показались кресты.
- Иду, иду, бабуля, - бормотала женщина, продираясь сквозь кусты, захватившие старое кладбище.
Она остановилась у черного гранитного памятника. Погладила его, а потом порывисто обняла, прижавшись грудью к холодному камню. Раздался вздох, потом еще один. Казалось, что земля на могиле поднимается и опускается в такт чьему-то дыханию. Серый полупрозрачный сгусток отделился от памятника, завис в воздухе и опустился на скамейку, стоявшую внутри оградки.
- Внучечка! Соскучилась? Редко навещаешь… Не отвечай. Знаю, знаю твои оправдания – работа, дела…
- Бабуля, она не отдает дом. Что мне делать? Не убивать же родную мать.
- Зачем тебе эта развалюха? Весной приедешь – сыро, холодно. Мыши нагадили в каждом углу. Бревна трухлявые. Пальцем тронь – дырку проковыряешь.
- Бабушка, но это наш дом! Наша земля. Ты же знаешь, где бы я не была, мне всегда нужно вернуться домой. Хотя бы на день. Помнишь, как маленькая я с утра бежала во двор? Вставала босыми ногами на траву. Роса такая холодная была.
- Внучечка, нашего ничего нет! Ничто нам не принадлежит, даже близкие люди. Что уж про дом говорить. Отдай, откажись. Тем более и не дом это уж вовсе.
- Что значит – не дом?
- Могила. Ты видела, в кого она превращается. Раньше хоть как-то скрывать могла, но дом всех выводит на чистую воду. Не будет ей там жизни. Болото уже подступает. Все затопит, все сгинет в нем. Не нужно тебе на это смотреть. Уходи и не оборачивайся. У всего есть свой срок, и у человека, и у дома.
- Дом умрет вместе с ней? Но мне жалко дом! И ее… наверное... Она же моя мать.
- Мать – говоришь…

***

Маленькая девочка сидела на полу в углу тесной комнаты и со всей силы сжимала веки, пытаясь остановить подступающие слезы. Затыкала уши, чтобы не слышать крик за стеной. Истошный, переходящий на визг – казалось, он не прекратится никогда. Вдруг дверь в комнату распахнулась. Яркий свет полоснул по глазам, заставил зажмуриться еще больше.
- Ну что, не спишь? – зашипела в ухо мать девочки. – За папу своего переживаешь? Любишь его, да? А он опять пьяный пришел. Сидит на диване, улыбается как дурачок. А я ему палку лыжную в щеку воткнула. Хочешь посмотреть? Хочешь посмотреть, как я сейчас рожу твоего любимого папочки серной кислотой залью? Хочешь?!
Девочка затряслась и зарыдала. А мать уже тащила ее, уцепившись за ночную рубашку, в соседнюю комнату. Туда, где на диване сидел мужчина и растерянно вытирал кровь, лившуюся у него из щеки…
А потом, когда все, наконец, засыпали, девочка смотрела в окно на ночное небо и говорила: «Мама, я знаю – ты живешь на далекой-предалекой звезде. Зачем ты отправила меня к этой ужасной… ? Я очень прошу тебя, мамочка, забери меня отсюда. Забери вместе с папой. Если мы чем-то провинились, то обещаю – мы больше никогда не будем вести себя плохо». И, спустя годы, мать – та, что живет на звезде, забрала папу. Но не девочку, которая к тому времени сильно повзрослела, но так и не поняла, в чем ее вина.

***

- Бабуля, за что мне такая мать? Почему ты согласилась, чтобы твой сын женился на ней? Ты же понимала – она из тех, кто пьет жизнь. Знаешь, в детстве я придумала, что она не моя мать. Что моя мать на самом деле…
- Знаю, знаю. Я согласилась, потому что понимала – у них родишься ты. У меня был сын. Но мужчины в нашем роду – не ходоки в мир мертвых. Мне нужна ты.
- А тебя не смущало, что во мне будет кровь пьющих жизнь?
- Я надеялась, что ты выберешь наш род. И тогда кровь пьющих жизнь сделает тебя сильнее.
Ветер зашумел листвой. Верхушки древних берез закачались, подчиняясь резким порывам. Заскрипели замшелые стволы. Женщина услышала, как за спиной треснула ветка, будто кто-то наступил на нее. Она обернулась. За оградкой стоял мужчина в спортивном костюме, высокий, худощавый. Лишь редкая проседь выдавала возраст.
- Аня, остановись! Уезжай отсюда, – незнакомец смотрел на женщину в упор. - Помнишь, в детстве я учил тебя: всегда верно выбирай цель.
- Папа… - женщина, покачнулась, но вовремя ухватилась за памятник. – Ты умер, умер месяц назад. Я не могу тебя видеть.
- Значит, разговоры с мертвыми тебя меньше смущают, чем их явление, - мужчина засмеялся.
- Папа, почему я вижу тебя?
- Ты выбрала наш род, когда пошла против матери. Теперь ты можешь не только слышать, но и видеть мертвых. Пока не всех. Лишь тех, кто ушел недавно.
- Папа, я хочу спасти дом! Если я убью ее, ему не придется умирать вместе с ней?
- Аня, тогда ты станешь такой же, как она. Ты станешь пьющей жизнь.
- Внучечка, Анютка, - серый сгусток, примостившийся на скамейке, шевельнулся, - мы никого не убиваем. Мать твоя – да, но не ходоки в мир мертвых. Наш род – наблюдатели: видят, знают, могут говорить с теми, кто покинул мир живых. Но не казнят и не милуют. Нет у ходоков такого права. Я могу показать тебе твою мать. Смотри и решай, как поступить.
Серый сгусток вздрогнул и потянулся пеленой тумана, окружая Анну со всех сторон. Женщина всматривалась во мглу, обступившую ее, силясь хоть что-нибудь увидеть. Неожиданно пелена начала рассеиваться, и Анна обнаружила, что стоит напротив матери, сидящей на диване. Упершись локтями в колени, склонив голову, она смотрела в одну точку. По ее щекам текли слезы и капали на пол. Целая лужица слез. Но не старая, усталая женщина отражалась в ней, а тот, что на кладбище – высокий, худощавый, с редкой проседью. Мать шевелила губами и еле слышно шептала: «Прости… прости».
- Так это ты убила его! – Анна закричала, но мать не услышала ее отчаяния. – Ты высосала его до капли. Всю жизнь пила и не удержалась – допила до дна. А теперь жалеешь? Тебе мало других, ты жрешь всех, даже близких, даже родных. И после этого я должна оставить тебя в живых?!
Анна почувствовала, что кто-то стоит за спиной. Она обернулась и увидела папу и бабушку. Она увидела их такими, какими помнила с детства. Бабушка – словно большая мягкая подушка, к которой всегда можно прижаться и утонуть в ее сильных и нежных объятиях. Бабушка, от которой пахнет дрожжевым тестом, а от кудрявых русых волос исходит еле уловимый аромат полевых цветов. Папа в сапогах заколенниках, в шляпе, залихватски заломленной на затылок. Глаза хитрые, смеющиеся, с прищуром. А напротив продолжала сидеть мать. Спутанные редкие тонкие волосы, опухшие веки, одутловатое лицо. Она нервно перебирала пальцами носовой платок, неотрывно глядя в лужицу. Анна всего лишь качнулась в сторону матери, и дом немедля отреагировал. Бревенчатые стены поползли к центру, стремясь схлопнуться и раздавить любого, кто посмеет им помешать.
- Мы наблюдатели, - твердо отчеканила бабушка за спиной у Анны. – Мы не убийцы.
Дочь смотрела на мать, испуганно озирающуюся по сторонам, ставшую похожей на загнанного зверька. Анна силилась вспомнить хоть что-то доброе, теплое, что связывало их. Но в ответ звенела тишина. Лишь непонятно откуда взявшееся чувство тоски подступило изнутри к горлу, желая вырваться наружу. Это оно опустило ее на четвереньки. Это оно заставило ее завыть, глядя на невидимую звезду. Утробный вой – словно песнь над костями, плач по мертвым и живым, давно умершим внутри. Еще один дюйм наклона вперед, и дом поглотит мать. Если бы только та, что живет на далекой звезде, могла бы забрать ее отсюда. Но никто не отзывался на одинокую песню.
- Только ты можешь принять решение, - голос бабушки звенел, словно наковальня от удара молота.
Анна отодвинула назад одну ногу, потом – вторую, оперлась на руки и медленно поднялась. Дом замер в ожидании команды.
- Я знаю, ты меня не слышишь, но это больше не имеет значения, - Анна отрешенно смотрела на мать. – Я отдаю тебе дом. Я не желаю тебе ни добра, ни зла. Я становлюсь частью тех, кто не казнит, и не милует. Хоть знает все и обо всех. Решение – это миссия живущих на далекой звезде. Им его и принимать. А наши пути расходятся. Я лишь хочу поблагодарить тебя за урок, который ты мне дала. Он заставляет меня не уподобляться тебе. И неважно, что ты не услышишь моей благодарности.