Пожалуй, каждому знакомо чувство, когда без ведомой на то причины откуда-то из глубин подсознания на мгновенье накатывает волна чего-то до боли знакомого и лёгким касанием к незримым струнам души заставляет их звучать едва уловимым напоминанием о чём-то важном, но давно ушедшем в небытие, оставляя нас буквально в шаге от его понимания. Но быстротечность самого ощущения, вмиг смытого неподвластным нам потоком времени, не позволяет удержать и распознать его. И это мимолётное прикосновение к оставшемуся далеко позади моменту бытия оставляет чуть щемящее чувство потери в прошлом частички себя – иного...

Среди толпы праздных гуляк, дефилирующих по ялтинской набережной, она выделялась своей неуместностью. Нет, не вызывающим поведением или пёстрым одеянием, напротив, вызывало недоумение её полное безразличие к царящему вокруг упорядоченному хаосу, подчёркнутое простеньким, без претензий белым платьем, не идущим ни в какое сравнение с вечерними нарядами прогуливающихся по бульвару дам. Она сидела на скамейке под фонарём и читала книгу, казалось бы, полностью отрешившись от мира сего с его монотонно-правильным праздником жизни.

Мы с Биллом расположились чуть поодаль на противоположной стороне бульвара. Разобравшись с первой бутылочкой портвейна, хотели было приступить к следующей, когда я обратил на неё внимание. Порыв мой был абсолютно спонтанным:

- Билл, погодь-ка, отойду на минутку.

Приятель проводил меня удивлённым взглядом, поняв, что курс мой отличается от привычной ориентировки на ближайшие кусты.

Я подошел к ней, подсел рядом, довольно бесцеремонно перевернул обложку и увидел название - «Испанская баллада». К моему удивлению, она не возмутилась. Вместо принятой в подобных случаях демонстрации презрительного раздражения или истерики я поймал на себе её спокойный, чуть насмешливый взгляд.

Подобная реакция меня немного смутила, но я не подал виду и на одном дыхании выдал бодрую тираду:

- Уж извините, не мог удержаться. Вокруг народ гуляет, ну-у, кто как умеет, а тут одинокая симпатичная девушка на лавочке под фонарём книгу читает. Как-то это неестественно, что ль… Кого-то ждёте или просто время убиваете?

- Да нет, никого не жду, - сдержанно ответила она.

- Чтиво-то хоть интересное?

- Очень.

- А что за автор? Я не разглядел.

- Лион Фейхтвангер.

- Хм-м, стыдно признать, но впервые слышу. Беру на заметку.

- Что ж, могу только рекомендовать.

Она на миг замолчала, после чего неожиданно оживилась. И куда только делись её холодные интонации?

- А я знала, что Вы подойдёте… Да-а, и к чему все эти формальности! Давай уж, сразу на «ты». Меня зовут Ольга.

Её непосредственность сбивала с толку.

- Да, конечно, - пробормотал я и тоже представился.

Нежданно-негаданно в наш едва начавшийся диалог вклинился возникший словно из ниоткуда изрядно пьяненький мужичок:

- Ребятки, чой-то я, кажись, заблудился. Иде тут ближайшее метро-то?

Мы удивлённо переглянулись, и я посочувствовал горемыке:

- Приятель, это Ялта. Метро тут как-то ещё не вырыли.

- Ялта?! Нихренассе забрался!.. – ошарашенно выдохнул несчастный.

И замер, переваривая полученную информацию. Видно, давалось это ему с трудом. Беззвучно пошевелив губами, он, наконец, неуверенно выдавил:

- Ну ладно, ребятки, и на том спасибо...

Озадаченный мужичонка отвалил, как я понял, в неведомом ему самому направлении.
Мы с Ольгой рассмеялись. Но не успели даже обменяться парой слов о странном скитальце, как перед нами нарисовался новый персонаж. Им оказался испанец, которому минут двадцать назад мы с Биллом объясняли, где можно купить вино. Довольно сложно было разобрать его корявый английский, тем более, с моими скудными познаниями в нём. Наверное, это звучало примерно так:

- Excuse me, remind me, please, where you have bought wine?

- Блин, опять ты со своим вайном! Я ж тебе говорил уже: shop near the sea! – немного раздражённо бросил я в ответ, махнув рукой в сторону моря.

- Thanks, thanks… - торопливо пробубнил испанец, давая задний ход.

Я повернулся к Ольге:

- Представляешь, этот мужик – из Испании, и мы ему уже рассказывали, где найти магазин. Книга что ли твоя притягивает земляков и не их одних?

Она покачала головой:

- Вообще-то, книга совсем о другом... Но знаешь, мне пора. Хозяйка, у которой я поселилась, очень строгая и ровно в одиннадцать закрывает дом на ключ. Как говорится, кто не успел, тот опоздал, и ночуй, где хочешь.

- Да-а, и меня приятель ждёт. Вон, совсем там измаялся один, - я указал в сторону Билла, явно жаждущего продолжения возлияний. – А мы живём у его тётки в Массандре. Не то, что твоя хозяйка, она даже иногда балует нас кастрюлькой мадеры с винзавода, на котором сама работает. Говорят, где-то в кустах есть потайной кран со Второго винзавода, но лично я не верю этим байкам.

Я замолчал и после секундной паузы сменил тему:

- Ты надолго в Ялте?

- Через три дня уезжаю. А ты?

- Да-а, ещё недельку тут с Биллом попьянствуем и восвояси.

Я снова кивнул в сторону приятеля и нерешительно поинтересовался:

- Слушай, а, может, завтра вечерком пересечёмся? Глядишь, не будут доставать всякие там заблудшие души и недопитые иностранцы. А можем и литературу обсудить. Я хоть с Фейхтвангером лично и не знаком, но кой-чего другое довелось прочитать.

Её интонации вкупе с пристальным оценивающим взглядом показались мне довольно странными:

- Говоришь, не знаком? Это можно исправить.

И тут же как ни в чём не бывало перевела разговор на тему возможного свидания:

- А по поводу завтрашнего вечера - давай, конечно. Ну, скажем, часов в семь здесь же. Тебя устроит?

- Да, без вопросов!

Она встаёт со скамейки и снова бросает на меня взгляд. Но это уже иной взгляд, и я чувствую, что не в силах сопротивляться его неведомой силе. Очертания набережной смазываются, реальность затягивается пеленой и погружается во мрак. Пространство теряет привычные ориентиры, кажется, что я распадаюсь на атомы и, всё более и более ускоряясь, проваливаюсь в бездну небытия…

* * *
…Ощущение себя в полной комплектации и возвращение к привычным пространственным ориентирам приносит лишь частичное облегчение. Ночь. Я бреду один по Массандровскому парку и различаю два силуэта, движущихся мне навстречу. Постепенно я узнаю вечерних назойливых визитёров, вмешавшихся в наш разговор с Ольгой. Перебивая друг друга, они и сейчас не могут остановиться и продолжают что-то вещать, указывая в мою сторону. И по мере их приближения я слышу зловещие интонации в неразборчивом поначалу бормотании:

- Шо ж ты меня с метро-то как лоха развёл? Но нашлись-таки добрые люди, показали.

- Shop! …Where is shop?

Я не выдерживаю:

- Да, шли б вы со своими идиотскими проблемами!

Моему разумному совету не вняли. Вместо этого я получаю удар в живот, потом в челюсть... И снова небытие…

* * *
…Следующее за ним просветление настигает меня в комнате, убранство которой вызывает ассоциации с серединой прошлого века. Мои догадки подтверждает висящий на стене календарь 1954 года на английском языке. Помимо меня здесь семидесятилетний мужчина в кресле и девушка за печатной машинкой. Удивительно, но никто не реагирует на моё столь неожиданное появление. Более того, я понимаю каждое слово из того, что старик диктует на немецком, которого я отродясь не знал:

- Медленно дичали сады и разрушалась Галиана. Искрошилась и белая стена, окружавшая обширное владение. Дольше всего держались главные ворота, в которые вломились Гутьере де Кастро с приспешниками, чтобы убить Ракель и её отца…

В комнату входит другая девушка и вежливо обращается к старику:

- Сэр Лион, извините! Уже полдень, пора принимать лекарства.

Тот неспешно поворачивает голову в её сторону:

- Конечно, конечно, Мэри! Буквально через пару минут!

И тотчас же возвращается к работе, подводя своё повествование к заключительному аккорду:

- Я сам стоял перед этими воротами и читал полустертую арабскую надпись, которой Галиана приветствовала гостя: «Алафиа - мир входящему!»

Старик на миг застывает. Возможно, он мысленно переносится к развалинам Галианы, возможно, пытается оценить финал только что завершённой работы. Но вот он удовлетворённо кивает, я же понимаю без подсказок, кто этот старик и что мне довелось услышать - это были последние строки «Испанской баллады». Меж тем, не вставая с кресла, он медленно и целенаправленно разворачивается в мою сторону. И глядя мне прямо в глаза, размеренно произносит теперь уже по-испански:

- Сон разума рождает чудовищ, но в сочетании с разумом наша фантазия становится матерью искусства и подводит нас к пониманию основ бытия.

«Ну уж нет, избавьте! Пусть всякие там Кастро с приспешниками и шлындают через эти ворота, а у меня ещё портвейн не до́пит!» - проносится довольно нелепая мысль.

Видимо, этот спонтанный порыв души обретает материальное воплощение, и я оказываюсь на той же скамейке, где неведомое время назад оставил Билла и портвейн.

- Ты чего застыл? – слышу я голос приятеля. – Давай, открывай вторую!.. И чё-й то у тя с рожей стало? Какой-то фингал на челюсти… Вроде бы только что ничего не было.

- Да?.. Фингал, говоришь?.. – машинально переспрашиваю я, не сводя глаз с девушки напротив, читающей книгу. - А где Лион?

Пытаясь отследить направление моего взгляда, Билл недоумевает:

- Эй, ты чего там? Призрак что ль померещился?

Но, увидев девушку, одобрительно замечает:

- А ничё так!

Словно почувствовав мой взгляд, Ольга отрывает глаза от книги, смотрит на меня, едва заметно улыбается и слегка кивает головой. После чего встаёт со скамейки и, не оглядываясь в мою сторону, растворяется в толпе праздных гуляк. Не в силах пошевелиться, я лишь провожаю её глазами.

* * *
В оставшиеся до нашего отъезда дни по мне можно было сверять часы, когда я появлялся в означенное время у той самой скамейки на набережной. Но она была либо пуста, либо занята людьми, до которых мне не было никакого дела. Ольгу я больше не увидел…

Прошло немало лет, но иногда я ловлю себя на мысли, что мне теперешнему хотелось бы снова оказаться на Ялтинской набережной в тот кажущийся иллюзорным вечер и ещё раз поболтать с Ольгой. Тогда это был разговор ни о чём, но Ольга показала мне, насколько мало мы знаем о себе и о мире, что нас окружает. У меня и сейчас остаются вопросы к ней, хотя на часть из них я уже знаю ответы во многом благодаря той не совсем обычной… или совсем необычной встрече.