По Емелиному велению , СКАЗКА Опции

[Шапокляк]

Шапокляк
•

ПО-ЕМЕЛИНОМУ ВЕЛЕНИЮ

…вечерело -за окном, словно голодный волк завывала метель. Она, тужилась, вея холодной поземкой, стараясь доказать всему миру, что власть зимы крепка. Разгулявший-ся ветер, то стучал железной клямкой нужника, то кошкой шкрябал в угол старой, поко-сившейся хаты, то, словно нежданный гость, хлопал незакрытой калиткой.
В хате было тепло. Емеля лежал на горячей печи, на овчинной шкуре, закинув ру-ку себе под голову. Тепло, исходящее от кирпича, грело ему спину. Емеля беспечно, как все последние годы щелкал семечки, а шелуху выплевывал в глиняный горшок с отколо-тым горлом. Все его мысли были о счастье, которое ходило мимо его дома и ни как не могло войти в него. Где-то за печкой, возле бочки с созревшей хмельной медовухой заводил свою скрипку сверчок, навивая на хозяина необъяснимую тоску по теплым дням, до коих было еще долгие дни.
В красном углу хаты, прямо под иконой Христа-спасителя в свете лучины сидела мать Емели – Марфа. Несмотря на тусклый свет, она ловко орудовала иглой. Прикладывая стежок к стяжку, вышивала она непутевому сыну на рубахе яркий узор.
Старушка то шептала себе под нос старинную молитву, то что-то пела, создавая на льняном холсте удивительно красивый русский узор.
— Эй, маманя! На груди мне петуха вышей золотой ниткой! Пусть горит ярче цар-ского червонца. Хочу чтоб девкам глаз жег, подобно ярилу в майский день, — сказал Емеля и выплюнул в горшок шелуху от семечек.
Увидев на потолке жирного клопа, он придавил его к доске пальцем. Кровь, выпи-тая из Емели, брызнула прямо в глаз, слегка напугав.
— Холера, твою мать! Висишь, гад, ждешь! Кровушкой моей свое брюхо полнишь! — сказал Емеля себе под нос и рукавом вытер заляпанное кровью око.
— Что ты там такое говоришь, сынок? — спросила мать, услышав бормотание сы-на.
— Да клоп, маманя, жирен, что наш боров Борька! Я уже час на него зрю, а он хо-лера на меня жало точит. Хочет видно, собака лесная, в меня его вонзить, да напиться крови моей досыта!
— Да, клопов ныне много! Это, как пить дать, к засухе. Хату по лету надо будет коноплей пересыпать. Клопы, как и блохи конопли боятся!
— А я, маманя, не боюсь! Я коноплю уж больно люблю! Запах у ней благовонный! Бывало, сядем с Муромцем, в овине, запалим «козьи ножки» и дым благовонный нюхаем! А опосля видения всякие зрим как наяву.
— Эх, маманя, скукотища то какая! Сейчас бы медовухи отведать, да язык с девка-ми почесать!
-Жди уже лета! Там и будешь язык чесать? Ты же Емелька, красив у меня как сам господь! Жаль только, что Бог умом тебя малость обошел. Жениться давно пора. Сердце материнское успокоил бы. Вон, глянь, дочка кузнеца Данилы, созрела – кровь с молоком. Глаз с тебя не сводит. Давно пора к Даниле сватов засылать, — с укором сказала мать.
— Оженился бы ты, скорее, ирод поганый, я хоть внуков на старости лет понянчу!
Емеля повернулся на бок, подсунул кулак под голову и промолвил:
— А на кой черт мне, маманя, жениться? Мне и так хорошо. Вот лежу на печи, да семечки лузгаю, клопов морю. А будь у меня жена, что тоды? Тоды, мать, мне работать в поте нужно, чтобы ей на ярмалке всякие там цацки куплять!
— Девки, дурень, без цацок жить не могут. Это же им для красы надо, а не для пу-стой забавы. Девка без кралей, что кобыла без седла! — сказала мать, глубоко вздыхая.
Емеля кинул в рот очередную пясть семян и, закрыв глаза, представил, как Олеська по субботам будет ходить по ярмарке, а он с кузовом на спине следует за ней, расталкивая локтями чернь и средней руки купцов. Не хотелось Емеле бегать за женой, словно соба-чонка и принимать покупки, складывая их в вязаный из лыка короб. От таких не очень-то радужных перспектив в его животе что-то заурчало и он, выплюнув шелуху, сказал:
— Почто мне жена? Олеська, она же из мастеровых, а мне баба нужна знатных кровей, купеческих, чтобы у неё на приданое и скотины во дворе вдоволь было, и прислуга всякая. Пущай холопы по ярмалкам за ней шлындают, да медяки раздают в малахаи всяким там убогим и калекам.
Марфа обиженно усмехнулась и, перепилив последним зубом шерстяную нить, от-ложила рубаху на лавку. Не спеша, воткнула иглу в клубок, тихо встала. Подойдя к печи, она вытащила из-под нее веник из березового гольца.
Емеля лежал с закрытыми глазами. По-матерински без злобы огрела Марфа сына веником прямо по лбу. От столь неожиданного нападения Емеля выпустил из рук горшок, и, подскочив, ударился со всего маха головой об потолок, где еще минуту назад висел клоп. Удар был такой силы, что по хате прокатился грохот как во время майской грозы. Даже сверчок на несколько минут отложил свою скрипку и замер, прислушиваясь к семейному скандалу.
— Ах, ты, сукин сын! Ах, ты, ядрена вошь! Супостат, ты, плюгавый! Я буду тут корячиться, а ты, шо барин будешь сидеть и в потолок мне плевать!? Вы, добры люди, глядите на него! У самого ни кола, ни двора, только вошь на аркане, а ему дворянку пода-вай – голодранец ты хренов! — завопила мать и давай еще сильнее лупить сына ниже спины.
Емеля, отойдя от первоначального шока, повернул поудобней свою спину и, по-кряхтывая от удовольствия, сказал:
— Левее, левее, левее бей! Меня там, маманя, клопы уж дюже накусали. Чешется, спасу нет как!
Марфа, видя, что здоровенного остолопа веником не пробить, кинула его на пол. Тут же, схватив деревянную колотушку, она врезала ей сыну прямо промеж лопаток. Тот взвыл от боли, и в мгновение ока слетел с печи, теряя по пути лыковые лапти. Перепрыг-нув через лавку, он стрелой выскочил в сени, чуть не раздавив гуляющих по хате кур, живших в доме всю зиму.
В тот самый момент кто-то постучал.
— Кто там? — спросил Емеля, ежась от боли и переминаясь с ноги на ногу.
В щель, что была в двери, он посмотрел на улицу, надеясь среди ночной мглы рас-смотреть нежданных гостей, которые о чем-то бубнили между собой за дверью.
— Открывай, хозяин, чай свои пожаловали, а не басурмане какие, — услышал Емеля трубный голос Ильи Муромца.
Этот голос он узнал бы из сотен тысяч голосов, потому как принадлежал его другу. Емеля на радостях открыл двери и в хату, отряхиваясь от снега, и, звеня богатырской аму-ницией, вошли два огромных русских богатыря.
— А, Емелька, братишка, жив чертяка!? Как я рад видеть тебя, ты даже не пред-ставляешь!
— И я рад, — ответил Емеля, крепко обнимая друга.
— Ты давеча мне шкуру Змия Горыныча заказывал? — спросил Муромец, затаски-вая следом за собой льняной мешок, в котором лежало что-то очень большое и неимовер-но тяжелое.
— Так то ж, Илюша, по пьянке было…. Я думал, ты просто хвалишься, а ты во как….
— На вот, Емелька, держи подарок от меня и Добрыни! Таперь, как девки прозна-ют, что ты с самим Горынычем сладил, так сразу косяком за тобой попрут, словно щуки на нерест.
— Здорово, Емеля, — сказал Добрыня и, крепко пожав хозяину руку, обнял так, что позвонки его хрустнули. Емеля ойкнул и, схватившись за руку, дрожащим, как у бара-на голосом, проблеял:
— Проходите, проходите, дорогие друзья. Мы с маманей всегда рады таким гостям, — сказал Емеля, пропуская вперед себя в хату богатырей.
Добрыня и Муромец, пригнувшись, вошли в дом, и как водится, перекрестившись по-христиански на правый угол с висевшей иконой, поздоровались и увидели хозяйку, в руках которой была сосновая колотушка.
— Мир вашему дому, мамаша! Я вижу ты, Марфа, нам не рада!? Вон, какой дуби-ной встречаешь, словно мы воры какие, аль басурманские татары!
— Ой, Добрынюшка, ой, касатик мой! Это я своего остолопа уму разуму учу, — ответила мать и спрятала колотушку обратно под печь. — Вы проходите, проходите к столу, люди добрые, да присаживайтесь, чай с холода пожаловали, а не с курортов черно-морских! А я сейчас полянку накрою. Кашки моей отведаете, огурчиков соленых, — отве-тила Марфа и пропустила гостей к столу.
Метнувшись к печи, она открыла заслонку и, схватив ухват, стала подтягивать чу-гунки. Еще с утра в большом чугуне томилась гороховая каша со свиными шкварками да традиционные ржаные блины. Муромец и Добрыня, сняв овчинные тулупы и железные шлемы, уселись в ожидании сытного угощения и хмельного меда, коим хата Емели всегда была полна. Тем временем сам хозяин, словно амбарная мышь, заинтригованный подар-ком, крутился вокруг мешка, стараясь добраться до его содержимого. Он крутил его, дер-гал шнурок за концы, но узел, будто железный не поддавался его силе.
Наконец, после долгих мучений куль открылся и Емеля, сунув руку, вытащил оттуда сушеную голову Змия Горыныча.
— Вот те на! Это ж подарок каков, мать вашу за ногу! На стену повешу вместо медвежьей шкуры! Пусть все в Слободе думают, что Емеля самого Горыныча осилил и в богатыри гож как Илья Муромец, — сказал он и поцеловал сушеную мумию Змия прямо в лоб.
Добрыня с Муромцем с улыбкой переглянулись, видя, как хозяин рад столь ценно-му подарку.
— Видал, Добрыня, каков Емелька лох! Наживку нашу схавал! — прошептал Му-ромец на ухо Никитичу. — А ты говорил, мол, врубится, что кожу эту Горыныч по весне сам скинул. У меня таких шкурок штук тридцать. Мне их Змий еще год назад все в карты проиграл. Ему не жалко. Он же, гад, каждый год свои зипуны меняет, что наш государь свои платья.
Чтобы рассмотреть подарок Емеля расстелил шкуру на полу хаты и, взглянув на Добрыню и сгорая от нетерпения, спросил:
— Что, что с меня, братцы?
— Что, что, два ведра медовухи и закуски от пуза, — ответил Никитич, поглаживая живот в предчувствии щедрой пьянки за счет заведения.
— Во, маманя, глянь! На стену прибьем, будет над моим сундуком висеть, глаз та-бе радовать! — сказал Емеля, прижимая к груди сброшенный костюм Горыныча. — Эх, вещь-то какая! Давай, подавай гостям закусь, а я брагу налью!
Бросив шкуру, он влез за печь и, булькая глиняной кружкой, стал набирать в ведро ядреную медовуху, которая стояла там в дубовой бочке еще с лета. За это время она отхо-дила, перебродила и стала настолько хмельна, что вполне хватало всего лишь одной чар-ки, чтобы свалить с ног любого заморского богатыря. Даже сверчок не удержался и вы-полз из щели, чтобы слизать с пола пролитый Емелей хмельной напиток. Нализавшись, он завел свою скрипку и стрекотал до утра, пока ему самому не надоедала своя же трель.
— Ты, брат, не жалей, не жалей! Наливай до самого верха, чай мы наслышаны, что медовуха у тебя, Емелька, знатная и уж больно забористая, не то, что в трактире у Берен-дея.
— Так я же с любовью на липовом медку настаивал с чабрецом и зверобоем! Вещь получилась убойная, как твоя, Илюша, чугунная булава, которой ты басурман во время баталий гоняешь.
— Это хорошо! Сам знаешь, шкура Змия больших денег стоит. Мне наш царь еще в прошлый год заказывал добыть этого гада. Ён сам хотел в хоромах эту кожу повесить на зависть заморским послам. Вот я и добыл ее для нашего государя, да решил по случаю та-бе подарить. Я ведь, Емелька, ценю нашу с тобой дружбу, чай ты для меня роднее царя будешь!
От слов, сказанных Муромцем, Емелю пробила слеза. Он, поставив ведро на стол, обнял своего друга и смачно поцеловал в холодную колючую от щетины щеку.
— Эх! Как я рад, что у меня такие друзья! Да ради вас, браты, я готов в дружину вступить и самого Кощея со свету извести.
— Ты тут сопли на кулак не мотай, а давай, дружинник кляповый, наливай, — ска-зал Никитич.
Емеля разлил брагу и, подняв чарку, встал из-за стола и произнес здравицу:
— За нашу вечную дружбу!
Кружки со стуком встретились над столом и медовуха, сладкая и хмельная потекла по глоткам богатырей, радуя желудок несказанным сладковато-терпким вкусом.
— Ух, брат, хороша, задери его бес! — сказал Муромец и вытер рукавом свои сладкие усы.
— Да это же настоящая амброзия! На славу старался Емеля! — ответил Добрыня и одобрительно похлопал хозяина по плечу.
— Да ради вас, браты, я готов к черту в пасть. Хоть в царевы хоромы, — сказал Емеля, выпячивая хилую грудь.
— Вот в царевы хоромы не нужно! Мы там дозором стоим, так, что голова сразу с плеч, — ответил Муромец, показывая Емеле огромный кулак.
— Эх, браты, да это я просто шуткую. Мы же друзья!
— Коли ты настоящий друг – наливай еще! — сказал Добрыня, поглаживая свою седую бороду. — Пить, так пить!
Емеля еще раз разлил по кружкам медовуху, стараясь угодить друзьям, которые были близки и к нему, и к царскому двору, где смолоду несли службу и берегли державу от всяких иноверцев, точивших зуб на богатства земли русской.
Испив еще по одной, Емеля бросился к шкуре Змия, стараясь примерить ее на сте-ну. Илья и Добрыня хихикали в кулаки, видя, как хозяин борется с пустой шкурой, кото-рая своим весом хотела завалить Емелю на пол.
— Ты за ноздри его бери, за ноздри, — смеясь, сказал Добрыня, желая подзадорить товарища.
Емеля, схватив шкуру, старался перекинуть ее через плечо, чтобы поближе подта-щить к стене. Даже мать Емели присела у печи на лавку, смеясь, увидев, как Емелька бо-рется с сушеной шкуркой.
— Кашу надо было есть с сызмальства, а не семечки лузгать на печи. Уж больно ты, сынок, хлипок, ну прям ивовая веточка.
— Ты мне, мать, под руку не говори. Не видишь, шкура-то здоровая, она же раз в пять больше, чем у нашего слободского быка.
Илья встал из-за стола, подошел к Емеле, который к тому времени уже умудрился запутаться в змеиной шкуре. Схватив ее за одну из трех голов, легко вытряхнул хозяина на пол.
— Отойди, заморыш, чай, это работа для настоящих мужиков. Поди, лучше прине-си гвоздей.
Емеля, вытерев рукавом пот, выскочил в сени, где на полке лежали кованые кузне-цом Данилой граненые гвозди. Пошарив еще пару минут по сусекам в поисках молотка, он плюнул от отчаяния и вернулся в хату.
— Маманя, где молоток, холера ясная? — спросил он, стараясь сорвать злобу на матери.
— Голос на матку не повышай, огузок! Давай свои гвозди, — сказал Добрыня гу-стым басом. — Без молотка обойдусь!
Емеля послушно протянул ему гвозди, а сам стал наблюдать за богатырями со сто-роны, впитывая в себя жизненный опыт всеми клетками мозга. Муромец, легонько схва-тив за голову сушеного Горыныча, воткнул гвоздь в его ухо и слегка пристукнул ладо-шкой по круглой шляпке. Гвоздь ушел в стену, будто она была не из зрелого елового теса, а из рыхлого снега. Взяв вторую и третью головы, он также свободно прибил их к стене, создав треглавую композицию.
— Во, как надо! Настоящее экибано! Сейчас еще хвост прибью и крылья растопы-рю, — сказал Илья и, растянув шкуру, вбил ладонью гвоздь как раз в самый кончик хво-ста. — Марфа, дай-ка лучину. Хочу на добычу Емелькину взглянуть, да глаз порадовать таким царским трофеем.
Мать подала горящую лучину Добрыне.
— Ладно висит, как живой! — сказал Илья, любуясь на свою работу. — Что сто-ишь, олух, наливай медовуху, а то у меня уже в горле пересохло!
— Сейчас, сейчас, я все сделаю как надо, — ответил Емеля и вновь забулькал бра-гой, которая бархатно журча, влилась в глиняные кружки, поднимая пышную медовую пенку.
После третьей кружки богатыри уже слегка набрались. Усевшись на лавку за дубо-вый стол, они, как волки в студеную зиму, завыли стародавнюю песнь, которую пели еще их прадеды, жившие в бытность самого Александра Невского.
— Эй ты, Емеля! Бери-ка гусли, да жахни по струнам, так чтобы душа развернулась до самого батюшки Урала. Спой про нас богатырей, про Расею, про подвиги наши ратные!
Взяв гусли-самогуды, Емеля по-татарски сел на кованый сундук под шкурой Горы-ныча и жалостливо запел, будто тянул кота за хвост.
— Ой, помню, да были времена. Да выходил ты, Добрынюшка Микитич, да на бой. Да как брал Добрыня да червлёный вяз. Ой, да совсем не грузный вяз, а в девяносто пудов вяз тот был. Ой, как бил ты калику да по головушке, а Каликушка-то та стояла да не стрекалась, только кудри жёлты колыхаются. Да выходил казак Илья да Муромец, да говорил казак им таково словцо: — Как вы, глупы богатыри да вы русские! Да почто бьете калику да по головушке? У калики-то надобно вести спрашивать: А не бить яе да по желтым кудрям. Да куды шла калика, да что она видела?
А калика говорит им таково словцо:
– Уж я шла, калика, по тыим полям, да по тыим полям, да по широкиим,
По тыим лужкам да по зелёним, Да до матушки ли да Почай-реке.
Ой, видела я там силушку великую. В три часу волку яе не обскакать,
В три часу ясному соколу яе не облететь. Посереди силы великой той сидит Хан да монгольский. Я хватил Турку, да за желты кудри, да опущал я Турку да о сыру землю. Ой, скажи, да мне Хан монгольский:
— Много ль вашей силы тут скопилось, да куды та сила да снарядилась?
— Уж бы рад сказать, да не могу стерпеть, Не могу стерпеть, да голова болит, ай, уста мои да запечалились.
Говорит казак таково словцо:
— Ай, да калика ты перехожая! А идёшь ли к нами да во товарищи, кой там силы да такое множество?
Отвечает калика прохожая да старому казаку Илью Муромцу:
— Я иду с вами да во товарищи.
И садились богатыри да на кони добрые: да во-первых пошел Илья Муромец, вo-других пошел Добрынюшка Микитич. Оны в город ехали да не воротами, прямо через стену городову на конях тых скакали, Ай, да каликушка тож не оставалася. На костыле она да подпиралась, да вскочила через стену городовую, да как зрит она да поле ратное. Да как едет там богатырь, да Илья Муромец. Да во тую ли силу бьет великую. Да во тую ли силу своей правой рукой. А Добрыня Микитич бьет рукою левою. А Калика идет да серёдочкой. Да как стал он своею дубиною да помахивать. Да как куды махнет, дак падет цела улица, да как отмахнет – да переулочек. Прибили богатыри всю силу неверную. Да обратились к славному городу. Да к тому ли городу да Киеву, что скакали через стену го-родовую, да отдали честь князю Владимиру:
— Мы, княже добрый да киевский, перебили всю силу неверную. Да перебили су-постата заморского, а таперь будем зелено вино пить, да красавиц киевских да полюб-лять…
Когда Емеля закончил и гусли стихли, где-то в темноте угла послышалось жалост-ное всхлипывание. Емеля зажег от огарка новую лучину и осветил стол. Там Муромец и Добрыня, подперев руками подбородки, пускали слезы, ностальгируя по своим былым подвигам, что еще недавно вершили во славу земли русской.
— Эх, Емелька, Емелька, растрогал ты нас до самой глубины души. Это, братец, круто!
Емеля отложил гусли в сторону и, молча, налил в кружки медовухи.
— Хочу, братья, выпить за всех ратников, погибших на полях баталий, сложивших свои буйные головушки в бою с басурманами и прочей нечистью, что нашу державу ба-ламутят, — сказал Емеля.
— Правильно, Емелька! За нас, за реальных пацанов!
Богатыри встали, подняли свои кружки и молча, не чокаясь, осушили их до самого дна.
— Эх, водицы бы холодной сейчас испить, — сказал Добрыня, поглаживая бороду. — Селедка у тебя, Емелька, уж больно соленая!
— Маманя, подай водицы холодной! Добрыня глотку желает промочить, — заво-пил он, желая угодить другу.
— А водицы-то, Емелюшка, нетути!
— Как это, нетути!? Вы что, маманя!?
— А откель ей взяться? Ты цельный день клопов на печи моришь, а у меня сил нет до проруби ходить. Сходи, сынок, да мозги сабе продуй, чай разум к табе возвернется.
— Сама сходи, не видишь, что я с богатырями речи веду. О державе, о житии нашем крестьянском беседуем, — сказал Емеля, не поднимая с лавки зада.
— Табе, ирод, надо, ты и иди! Я ноги не хочу морозить! — сказала мать и, плюнув на земляной пол, обиженно отвернулась, уставившись в печь.
— Не гневи, отрок, мать, чай она табе жизнь дала! — сказал Илья Муромец и хлопнул тяжелой рукой Емелю по затылку. — Уважать должон!
Емеля вскочил и завопил на богатыря:
— Ты себя вспомни, как тридцать лет и три года кирпич на печи своими боками шлифовал! Так, наверное, лен был, что тебя маманя даже с ложки кормила. Вон бугай ка-кой вымахал!
— Хвор я был, — ответил Илья, вставая из-за стола и, засучивая рукава, чтобы стукнуть Емелю по носу.
— Ты хвор!? Да ты свою репу в зерцало зрил? Да об твою рожу, Илюша, можно цуценят бить, чай, с Горынычем совладать здоровье тоже нужно богатырское….
Муромец, не дожидаясь, когда Емеля договорит, схватил его за грудки и поднял одной рукой до самого потолка, а другую, сжав в кулаке, подсунул ему под самый нос. Тот, брыкая ногами, хотел что-то сказать, да огромный кулак богатыря подпер ему подбо-родок так, что он и рта открыть не смог.
— Ну что, клоп вонючий, чуешь, чем пахнет? За водой пойдешь?
— Угу, — ответил Емеля, беспомощно болтая ногами и воротя нос от Муромца, дышащего на него бражным перегаром.

[Шапокляк]

— Видит Бог, хлебнешь ты еще горюшка, — сказала мать и фартуком вытерла сле-зы, катившие по лицу.
Уже утром, когда петух возвестил о наступлении нового дня, Емеля проснулся в приподнятом расположении духа. Мать, как и все прожитые годы, суетилась возле печи, колдуя над блинами, которые в последний день масленицы были особенно вкусны и об-ласканы самой божественной благодатью.
— Вставай, Емелюшка, чай, тебя невеста уже ожидает! Гонцы царевы уже в трубы трубили, народ на сватанье собирают.
Емеля встал и впервые за двадцать пять лет своей жизни умыл после сна лицо и, сунув палец в золу, почистил ей зубы. Мать с удивлением поглядела на сына и, достав из сундука вышитую поняву, подала ее Емеле.
— На, держи, сыночек, подарок! Рушничок табе от сердца материнского. Храни его и он поможет в самую горькую минуту, — сказала мать.
Вытерев лицо, Емеля аккуратно сложил поняву и сунул в холщовую котомку, ко-торую носил всегда с собой на плече.
— Давай, маманя, свои блины, чай, корпоратив царский по случаю выданья царев-ны Марьяны ближе к вечеру ожидается. Целый день голодом себя морить уж больно не хочется, — сказал Емеля и присел к столу.
Мать подала блины, сметану и, налив Емеле чаю со зверобоем, подвинула поближе к нему чашку с липовым медом.
— Кушай, кушай, сынок, досыта! Авось, сегодня в дом невесту приведешь!? Я тебя тут дожидать буду и в молитвах день проведу, чтобы Господь помог табе в делах и чаяни-ях!
Емеля плотно перекусил. Надел овчинный кожух, шапку, подпоясался пеньковой веревкой и, перекинув котомку с салом и краюхой хлеба, взобрался на печь.
— Держись, маманя, сейчас печка сама до царя поедет. По моему велению и моему хотению, катись печь на царев двор, — сказал Емеля и, повернув кольцо, крепко вцепился в трубу.
Печь шевельнулась и, пробив стену, выехала на улицу. Солнечный свет, отражен-ный от снега, больно ударил по Емелиным глазам. Он зажмурился, привыкая, а когда от-крыл их, то увидел, как печь, ломая покосившийся соседский забор, выехала на большак, который прямым маршрутом вел в царский Кремль. Слободские собаки, завидев Емелю, едущего на печи, завыли от страха и, сбившись в стаю, бросились в болота, распугивая волков, которые только и ожидали удобного случая, чтобы полакомиться в деревне све-жей бараниной.
— Э, э, эх! Прокачу! — орал Емеля, со смехом глядя, как испуганный народ при виде самобеглой печи или закрывался в хатах на все замки, или неистово молился, стоя на коленях. Сколько Емеля не орал, желающих прокатиться с ним в Кремль на таком дья-вольском устройстве, не оказалось.
А в это время на кремлевском дворе проходила подготовка к турниру. На подмост-ках, сколоченных по поводу проведения сватовства, скоморохи дули в свои жалейки, иг-рали на балалайках и барабанах, забавляя собравшуюся столичную чернь и купечество. В торговых рядах, испуская клубы сизого дыма, пыхтели тульские самовары, а пышные купчихи в посадских платках, улыбались гостям во всю ширину своих белоснежных улы-бок, предлагая баранки, бублики, кренделя и блины, любовно испеченные накануне по поводу торжества. Басурмане из стран азиатских, зазывая простолюдинов и приехавших женихов, махали руками и потчевали, собравшихся поглазеть на турнир, шаурмой и жаре-ным на углях мясом, которое они называли шашлык-башлык.
Толпа гудела в ожидании, когда салютная мортира грохнет выстрелом, а женихи сойдутся на скользком бревне, неистово мутузя себя мешками с соломой.
Царь Борис восседал на троне на красном крыльце в кругу бояр и своей охраны, созерцая свысока на гуляющий народ, который проходя мимо, низко кланялся, приветствуя государя. Марьяна в собольей шубе и в кокошнике сидела на балконе и лузгала семечки, выплевывая шелуху на головы зазевавшихся горожан.
— Эх, мужика бы мне хорошего! — потянулась она и, поправив под своей задни-цей подушечку, вновь принялась грызть семечки, высматривая себе из числа кандидатов мужчину.
Уже на подъезде к Кремлю, махнув палицей, Емелю остановил ратник из службы подорожного надзора.
— Ты куды!? — спросил он, отдавая Емеле честь.
— Старший воевода подорожного контроля десятник Спиридон, — представился он, как предписывал царев уклад.
— Емелей меня кличут, еду на турнир по царскому указу.
— А грамота у тебя какая ёсь? — спросил воевода. — Чай, транспорт твой не заре-гистрирован!?
— А как же, командир, ёсь! — ответил Емеля и вытащил свиток.
— А царское дозволение на управление самобеглым транспортом из кирпича ёсь?
— Ёсь, начальник! — ответил Емеля, держа в руке наготове медный пятак.
— Так, так! А почему на печи едем и грубо нарушаем глаголы царского дорожного уклада!? Лампы керосиновые не горят, печь не побелена?
— Так я это, начальник, …. — хотел было вымолвить Емеля, но сзади к воеводе тихо подошел Илья Муромец.
— Опять, десятник, мздоимствуешь? — спросил он, почти поймав за руку своего подорожного.
— Никак нет, ваше богатырское благородие!
— Ох, плут! Ох, плут ты, Спиридон! Думаешь, я не ведаю, что ты каждого, кто в Кремль въезжает, оброком пятикопеечным облагаешь? Говорят, строишь в Рублевке хо-ромы белокаменные?
Десятник, понурив голову, отдал Емеле свиток и, отдав честь, махнул палицей, да-вая разрешение печи следовать далее на кремлевский двор.
— Ты все ж, Емеля, решил свое счастье спытать? — спросил Илья и положил ему руку на плечо, как стародавний друг.
— Да решился, чай, полцарствия приданого обещано!
— Смотрю, сапожки сабе сафьяновые прикупил, да зипун из романовской овцы. Приоделся, бесенок!
— Эх, Илюша, так я к царевне же Марьяне еду. Хочу сердце ее покорить!
— Ну, езжай далее! Покоряй Марьяново сердце, да смотри, челядь не подави, чай, праздник великий седни. Да гляди, дурень, на плаху не угоди! — сказал Муромец и, на ходу спрыгнув с печи, пошел дале делать обход дозорных, что поставлены за порядком и пристойностями народа зрить во все ясны очи.
В точно назначенное время салютная мортира ухнула на всю округу, и на красное крыльцо вышел здоровенный бородатый поп. В одной руке он держал крест, а другой ма-хал кадилом. Следом за ним, держа иконы и хоругви, шли в черных одеяниях монахи и иноки, распевая на ходу торжественные псалмы. Поп замер и, подняв к небу крест, бар-хатным басом пропел:
— Благословен Бог наш всегда, ныне и присно и во веки веков. Аминь!
— Миром Господу помолимся. Господи, помилуй! — хор иноков и монахов про-тяжно запел.
— О рабе божией Марьяне и ныне сватающихся и о спасении их, Господу помо-лимся! О том, чтобы им была послана победа и исполнены все их прошения во спасение, Господу помолимся! О том, чтобы Бог дал им совершенную и мирную любовь, и даровал им свою помощь, Господу помолимся! О том, чтобы Бог хранил их пребывать в едино-мыслии и твердой вере в дела свои, Господу помолимся! Благословляю сей турнир и тех, кто призван быть избранным и тех, кто смелостью и силой вызвался бороться за руку и сердце рабы божьей Марьяны. Во имя отца и святого духа, аминь!
На помосте, где только что играли скоморохи, появился глашатай. Он держал в ру-ках свиток со списком кандидатов, выкрикивая фамилии, имена и очередность тех, кто решил в борьбе за руку и сердце царевны Марьяны стоять до самого конца.
Кощей в образе Емели стоял тут же в окружении своей свиты, переодетой для при-личия в одежду простолюдинов и купцов, скрывая под ней свою истинную черную суть. Баба Яга, нарядившись в цыганские шмотки, зорко наблюдала за происходящим, всячески оберегая своего клиента от разоблачения. Её задачей было опередить Емелю и представить его царю державным злодеем, претендующим на смену власти. Не могла Яга ради шапки-невидимки пропустить Емельку, чтобы царские тайные филеры и шпики в чем-то заподозрили самого Кощея.
В тот момент, когда печь въехала на царский двор, кандидаты в женихи, уже гото-вые к схватке, стояли перед царем в одну шеренгу, представляясь государю и царевне со-гласно протоколу. Царь пристально разглядывал три десятка молодых мужчин, уже в ду-ше выбирая зятя по своему усмотрению. Мнение царевны Марьяны ему, как царю, было вообще неинтересно. Полцарствием должен был править настоящий истинный князь, ко-торый и делами был бы хорош и привычек дурных не ведал. Увидев молодого стройного парня со светлой улыбкой и курчавыми пшеничными волосами, царь даже встрепенулся от плывущей в его руки удачи.
— Как молодец-то хорош! — сказал он одному из вельмож, которые так и крути-лись рядом с троном.
— Узнать, кто таков и откель сей добрый молодец прибыл в наши края!? — прика-зал царь.
Воевода громыхнул копьем о ступени и, лязгая кольчугой, направился прямым хо-дом к Кощею.
— Царь изволит с тобой говорить, — сказал воевода и легонько ткнул пальцем Кощея в грудь.
Кощей, повинуясь велению будущего тестя, вышел из строя и, собрав все нервы в один кулак, прямиком направился к трону. Баба Яга, со стороны заприметив неладное, тут же растворилась в толпе, наблюдая со стороны, чтобы иметь шанс вовремя скрыться от государева гнева.
— По Вашему царскому велению явился, — сказал Кощей, отрапортовав, словно молодой рекрут.
— Ты кто таков будешь и каких кровей!? — спросил царь, тыкая в Кощея скипет-ром.
— Я Феофан, князь Лукоморский! — сказал Кощей, выдав царю придуманную Ягой легенду.
— Так говоришь, Лукоморье твоя вотчина!?
— Так точно, ваше величество, моя!
— А ведаешь ли ты, Феофан, цареву науку царствием управлять?
— Ведаю, ваше величество, — ответил Кощей.
— Вот и хорошо. Я думаю, ты будешь моим зятем. А таперь ступай да покажи свою удаль молодецкую и смекалку княжескую. Чай, приданым в полцарствия управлять нужно умело.
Кощей облегченно вздохнул и вернулся в строй кандидатов, которые переминались с ноги на ногу в ожидании своей очереди. Чтобы не показывать своих симпатий к Феофану, царь, как тонкий политик подозвал к себе еще несколько претендентов на сердце Марьяны и каждому пообещал свое покровительство, усыпляя, таким образом, бдительность конкурентов.
В этот миг и въехал Емеля на печи на царский двор. Яга, увидев его, бросилась к царю в ноги и, встав на колени перед троном, проорала:
— О, великий государь! Ради спасения державы, хватай вора и колдуна, кой скрал лик князя Лукоморского Феофана.
Царь недовольно топнул ногой и тут же приказал стражникам арестовать и подве-сти Емелю к трону. Те бросились к печи и под рев толпы схватили Емелю за шиворот и волоком потащили к трону. Емеля, оказавшись в цепких руках охраны, так ничего и не понял, лишь дергал ногами, желая на них встать. Он старался вырваться, но руки стрель-цов крепко держали и продолжали тянуть к царю на поклон.
— Ты кто таков будешь, олух!? — спросил царь, ткнув Емелю скипетром в живот.

***
Сердце матери обмануть было нельзя. Как только Емелька попал в цареву неми-лость, она почувствовала это и, присев за стол, зарыдала, впадая в настоящую кручину. В этот момент в двери холодной нетопленной хаты кто-то постучал. Мать встала и, открыв двери, увидала на пороге Олеську, дочку кузнеца Данилы. Милая, краснощекая от мороза девушка в шубке из овчинки в вязаных рукавицах и валенках стояла перед дверью и улы-балась, слепя Марфу жемчугом своих белоснежных зубов.
— А это ты, Олеся!? Проходи, дочка, в хату, да рукавиц не снимай, чай, видишь, печи в доме нет. Емелька, ирод, на ней к царю в сваты поехал. Решил, шельмец, оженить-ся на царевне.
Олеська, услышав, что Емеля сватается к царевой дочке, слегка насупилась, но ви-ду не подала. В тот момент в ее груди загорелся огонек, а чувство отчаяния сжало влюб-ленное сердце стальными тисками.
— Как к царю в сваты!? — переспросила девушка. — А я хотела его на блинки пригласить….
— Ой, Олеся, Олеся! Сколько раз я говорила ему про твои чувства, так этому ан-чутке не докажешь, что только с тобой ему будет настоящее счастье, — сказала мать, вы-тирая платком слезы. — Только я всем сердцем беду чую. Не видать Емельке царевны, как своих ушей.
Олеся, присев рядом на лавку, принялась успокаивать будущую свекровь, обняв ее за плечи, словно настоящая дочь.
— Вон, как хату, ирод поганый, развалил! Сквозь щели улицу видать, совсем па-рень умом тронулся.
— Может, тетя Марфа, к нам в хату пойдете? Там тепло, мамка чаем угостит с бли-нами, сегодня ведь суббота, — сказала девушка, — последние дни Масленицы!
— Нет, Олеся, тут дожидать буду. А ты сама бы в Кремль сходила, да поглядела, что там с Емелькой! Может, его уже и в живых нет? Может, он голову на царской плахе сложил?
Девушка приподнялась с лавки и, попрощавшись с Емелиной матерью, вышла из хаты и прямиком направилась в Кремль на праздник, устроенный царем.
***

— Вот скажи, собачья ты рожа, каким образом твоя печь ездит? — спросил царь, приподнимаясь с трона. — Хочу взглянуть на твое ноу-хао, а тогда и решим, что с тобой делать!
Царь в сопровождении бояр и стрельцов из охраны спустился с красного крыльца, подошел к печи и стал осматривать ее со всех сторон, стараясь обнаружить то, что двига-ло эту кучу кирпича. Он колупнул пальцем кирпичную кладку, гвоздиком накарябал на печи «Тут был царь», после чего обошел печь и открыл железную заслонку. К своему удивлению Борис обнаружил там чугунную сковороду со стопкой горячих блинов и це-лый чугунок тушеного картофельного супа с салом.
— О, вот табе и блинки красные, и супчик наваристый! — сказал царь удивленно и, взяв блин, запустил его в рот. — А, м, м, м, вкусно-то как!
Бояре, видя восторг государя, тоже не удержались от бесплатного угощения и каж-дый, взяв по блину, в мгновение ока опустошили сковороду. Одобрительно покачивая головами, они промычали, словно коровы, оценив, таким образом, стряпню Емелиной матери. Встав на спины двух стрельцов, царь как по лестнице поднялся на печь. На глазах ликующего народа он пристроил свой зад на горячие кирпичи и, развалившись там, испытал настоящее блаженство.
— Эх, тепло-то как! — завопил царь, щупая нагретую печку.
В этот миг, когда Борис расслабился, Емеля тайно от держащих его стрельцов кру-танул колечко и приказал печи ехать домой. Печь дернулась и, выпустив из трубы облако дыма, поехала в сторону Слободы, набирая скорость. Царь испугался, схватился за трубу обеими руками и завопил, что было сил:
— Караул! Стража! Государя демоны похищают! Спасай царя!
Стражники бросились бежать за печкой, но угнаться за ней им было уже не сужде-но. Марьяна, увидев испуганного батьку, залилась таким смехом, что народ даже притих, а ее смех прокатился по всей столице.
Печь, пыхтя облачками дыма, скрылась за воротами и, подняв клубы снежной пы-ли, пронеслась в Слободу мимо Олеськи, которая в тот момент шла в Кремль на народное гуляние. Следом за печью во главе с воеводой, пришпоривая коней, с гиканьем и свистом, словно стрелы, пущенные из лука, пронеслись стрельцы. Сзади за стрельцами на огромном мохноногом коне спокойно ехал богатырь Добрыня Никитич. Его конь, не спеша и размеренно переставлял ноги, словно не мчался спасать государя, а показывал в манеже свою безупречную выездку
— Ну, ну, пошел, бесово семя! — орал Добрыня, стараясь пришпорить коня, но тот увеличивать скорость не спешил, а громко и недовольно фыркал, абсолютно не обращая на своего хозяина никакого внимания, и дальше продолжая свой размеренный и ленивый бег.
В эту секунду, когда погоня за печкой пронеслась мимо Олеськи, она вдруг поняла: раз печь пулей пролетела мимо неё, значит, с Емелей случилось что-то неладное. Задрав овечью шубу выше колен, она прибавила шагу и помчалась туда, откуда доносились звуки музыки, крики восторженной и ликующей толпы, да смех царевны Марьяны.
Тем временем печь с царем затормозила возле Емелиной хаты и, раздвигая бревна, въехала на свое место, где она простояла десятки лет до того момента, как ее потревожило волшебное заклинание. Когда пыль, поднятая печкой, рассеялась, испуганный путеше-ствием царь, открыл один глаз и увидел, что на него в упор смотрит мать Емели – Марфа. В тот миг она, испуганная внезапным появлением печки с чужим человеком, держала в руке деревянную толкушку, словно палицу, и была готова пустить ее в ход, желая врезать незнакомцу промеж глаз.
— Ты кто такая!? Ты что, моя смерть? — спросил царь, не спеша слазить с печи, трясясь от страха.
— А ты, кто таков? — спросила Марфа, угрожая государю дубиной.
— Я вроде бы, как твой царь, глупая ты баба, — ответил тот. — По крайней мере, я еще утром был им!
— А я, ваше величество, Марфа, — ответила она и подвинула ногой к печи лавку, чтобы государь мог спуститься на пол.
— Бить меня будешь? — спросил царь, глядя на женщину, вооруженную дубиной.
— Кабы ты, государь, сыном моим был, то дала бы промеж лопаток за то, что хату, сволочь, выстудил. Целый день без печи сижу, а он, супостат, по царским дворам катает-ся, твоих бояр своим убогим видом тешит. Видите ли, он, ваше величество, свататься к вашей дочери поехал….
— Так выходит ты, Марфа, моя сватья!?
— Выходит, ваше величество! — ответила она и, подав царю руку помогла ему спустится.
— Ох, сватья, а блины у тебя знатные! Рецепт моим поварам продашь, а я тебя за это золотым одарю?
Царь, отойдя от шока, уселся на лавку и, вытерев со лба проступивший пот, глубо-ко вздохнул и промолвил:
— Квасу бы мне отведать, в горле все посохло!
Марфа, не говоря ни слова, зачерпнула ковшом хмельной медовухи и с поклоном подала государю.
— Отведайте, ваше величество, медок. На кореньях целебных он настоян да мед-ком липовым заправлен.
Царь Борис снял с головы корону, приложился к ковшу и, не отрываясь, осушил сосуд до самого дна. Уже через минуту первая волна опьянения прокатилась от ног к го-лове, и государь почувствовал, как его голова приятно закружилась, а конечности напол-нились приятной истомой.
— Ох, и медок твой, Марфа, как хорош! Прямо бальзам благодатный!
В эту миг, гремя крестьянской утварью, в хату ворвались стрельцы во главе с вое-водой. Тот, не глядя, с закрытыми глазами, махал булавой, рассчитывая сразить царевых похитителей, и при этом орал, наводя трубным голосом настоящий ужас:
— Всем лежать! Работает царский спецназ!
— Ну что ты машешь? Что ты машешь этой железякой, придурок? Посуду побьешь, аль не дай Бог еще кого зацепишь? — спокойно сказал царь, остужая пыл своего служивого.
Воевода опустил булаву и, открыв глаза, увидел государя живым и здоровым, си-девшего перед ним на лавке. В мгновение ока он плюхнулся на колени перед Борисом Николаевичем и, сложив губы в трубочку, облобызал царский сафьяновый сапожок.
— Встань с колен, идиот, сапог мне весь обслюнявил!
Воевода поднялся и, хлопнув себя рукой в грудь, встал по стойке смирно. Стрель-цы, ввалившиеся в хату, тоже вытянулись в струнку за своим начальником и хором запели фальцетом, словно кастрированные мальчики из церковного хора.
— Жив, жив, жив, ваше величество! Бо-же ца-ря хра-ни! — по сигналу воеводы за-пели стрельцы гимн, желая показать свою безмерную любовь к государю.
— Да закройте вы рты! — приказал царь, и стрелецкий хор мгновенно стих. — В хоромы пора, чай, гости заморские, поди, уже разбежались?
В эту минуту царь увидел шкуру Змея Горыныча, висящую на стене.
— Это, Марфа, кто сего гада завалил? Сынок твой, чай, в моих лесах браконьер-ским промыслом балует? Я же сию скотину в запрошлом году в «Красную книгу» занес по причине ее природной редкости!
— Эту шкуру, ваше величество, ему богатырь Илья Муромец подарил, говорил, что это был ваш заказ, — ответила Марфа, нервно теребя подол халата.
— Прокурору Скуратову поведаю, пусть он соображает, — ответил царь и, под-нявшись с лавки, направился к выходу.
— Судить твоего Емельку, Марфа, по закону будем, чай, гад-то был реликтовый!
— Не повинен Емелька, ваше величество! — запричитала Марфа, встав на колени. — Да и гадов он боится, жуть как!
— А тоды поведай мне, Марфа, какими токма силами ён обладаеть, шо эту кучу кирпича двигать заставил! Да так шустро, что у нашего величия прямо дух сперло? Чай, чарами колдовскими владеет, охальник! Вот дознание и разберется, кого он боится!
Царь вышел из хаты в приподнятом настроении. Поездка на печи оказалась до-вольно продуктивной и познавательной. За последние тридцать лет он не покидал преде-лов Кремля, а тут своим глазом увидел не только как живет его народ, но и чем питается и даже дышит. Таких приятных минут общения он уже давно не испытывал и это событие растекалось по его жилам приятной истомой.
— «Жирком людишки обросли! Чай, уже дичь царскую без страха по лесам бьют», — подумал царь и, ступив стрельцу на спину, влез на коня.
Как раз в этот момент, когда царь собирался трогать поводья, к Емелиной хате, громыхая копытами, подъехал на коне опоздавший Добрыня Никитич.
— О, Добрынюшка, собственной персоной пожаловал. Царя чуть не угробили, а он сабе катается по царствию, да девок красных за сочные груди щиплет, — запричитал гос-ударь.
— Так, ваше величество, конь у меня на ход не очень-то скор!
— Так, повелеваю: Емельку, супостата, сегодня же заточить в темницу и стеречь как царевы сокровища, — сказал государь и, пришпорив коня, отправился в обратный путь в Кремль вместе со своей многочисленной свитой.
***
Тем временем на царском дворе разворачивались не менее драматические события. Взятый под стражу Емеля, все же сумел одарить своей улыбкой царевну Марьяну. Упав под балконом на колени, он поднял кверху руки и обратил свою молитву царской дочери:
— Не вели казнить, государыня! О, изумруд моей души! Дай хоть краем глаза гля-нуть на красоту твою неземную!
Царевна, выплюнув шелуху от семечек, смущенно взглянула на Емелю с высоты царского балкона и сделала вид, что случайно уронила платок. Кусок шелка, вышитый гладью, словно лебединое перышко плавно опустился Емеле в руки, пахнув на арестанта ароматом французских благовоний. Емеля схватил его, со свистом втянул носом аромат и сунул за пазуху ближе к сердцу. В этот миг как раз он и рассмотрел конопатое лицо с ры-жими волосами, которое остудило его пыл бушующей страсти. Перекрестившись, он об-молвился в треть голоса, будто выразил невесте свою истинную благодарность:
— «Ну и рожа! Да за такое чудовище мне и полцарствия мало!»
Царевна, увидев, что Емеля что-то шепчет себе под нос, улыбнулась и, поцеловав пальцы, дунула на ладонь, отправив ему воздушный поцелуй.
— Ну, пошел! — завопил сзади стрелец и замахнулся на арестованного огромной секирой, чтобы приструнить. Емелька, не желая гневить охранника, схватил шапку и, прижав ее к груди, пошел в темницу.
— А он хорошенький! — сказала царевна своей гувернантке. — Жаль, батька его на плаху уже завтра определит за такую немыслимую нашему величию дерзость. Ну, ни-чего, тут еще десятка три женихов наберется. Авось, не всем головы отрубят, кто-то и останется.
Чернокожая гувернантка из Камерунского царства сделала вид, что поняла, улыб-нулась царевне жемчугом зубов и, повернув голову, уставилась на проходящие под бал-коном народные гуляния, где русские мужики тешили себя в кулачных баталиях.
Царь появился нежданно, так же, как и исчез. Он въехал верхом на коне на царский двор через триумфальную арку с гордым видом государя-победителя. Сзади, согласно протоколу, следовали стрельцы из охраны и «преданные» ему бояре, которые никак не могли упустить момента самолично зрить, как государь расшибет себе голову, свалившись с печи. Народ при виде царя тут же пал ниц и по толпе пронеслось:
— Жив, жив, государь! Ура! Ура! Ура! — заорала чернь и купечество, и шапки, ма-лахаи разных мастей полетели в воздух, став выражением народного ликования.
Яга, выждав момент, когда царь расслабится, бросилась к нему в ноги и, встав на колени, закричала:
— Не вели казнить о, великий князь, вели слово старухе молвить!
Царь остановил коня и, поправив на голове корону, которая съехала ему на уши, и спросил, желая удовлетворить свое любопытство:
— Говори, старая, что поведать нашему величию желаешь!?
Яга, опираясь на клюку, встала с колен и, поклонившись царю в пояс, сказала:
— Хочу до вашего сведения довести, что смутьян тот и лиходей Емеля тайным колдовством скрал у добра молодца и князя Лукоморского Феофана его лик. Я тому оче-видец и могу предстать перед царевым судом!
— Велите, арештанта привести! — сказал царь.
Стрельцы бросились в темницу и уже через минуту приволокли за шиворот испу-ганного Емелю.
— Так это ты, супостат, тайной магией ведаешь? — спросил царь.
— Никак нет, ваше величество, не ведаю!
— А как та печь, что колес не имеет, по снегу движется?
— Так то не колдовство, государь, а законы природы и лыжи! Вы, ваше величество, господом наречены править землей русской, так!?
— Ну, так! — ответил царь, заинтересовавшись.
— Значит, выше вас в Рассеи только господь, так!?
— Ну, так!
— А коли сани на гору взволочь, они вниз поедут?
— Поедут, — ответил царь, ничего не понимая.
— Так и печь моя покатилась вниз с горы, ибо, ваше величество, ваши царские хо-ромы к господу вознесены, как на Парнас! — сказал Емеля, путая царя.
От таких слов в голове государя что-то перепуталось, и он впервые представил себя вровень с господом, восседающим высоко на Парнасе.
— Так, говоришь, с горы катилась?
— Катилась, — ответил Емеля. — Вы же сами в этом убедились, ваше величество!
— А поведай мне тогда, как ты, лиходей, лик добра молодца Феофана скрал!?
— Я, ваше величество, свой лик имею, и заметьте, очень даже приятный глазу. Почто мне чужой лик красть без надобности? Я и так красив!
— А тоды, как ты, супостат, мне это растолкуешь? Эй, стража, приведите ко мне этого Феофана, князя Лукоморского!
Стражники, услышав приказ царя, тут же под руки притащили Кощея, который уже знал, что все идет по намеченному плану, придуманному Ягой.
— Ты Феофан, князь Лукоморский!? — спросил государь Кощея.
— Я, ваше величество!
— Так ты, говоришь, Емелька твой лик тайным колдовством скрал?
— Выходит, так! — ответил Кощей, переминаясь с ноги на ногу от волнения. — Мы же с ним сейчас, что братья-близняки ликом едины!
Царь дальше выслушивать потерпевших и виновных не стал, а приказал убрать их с глаз прочь, чтобы они праздник народу не портили.
— Стража! Емельку заточить в темницу! А после турниру судить будем по трем пунктам царского уголовного уклада! Кража лика! Похищение его величества, браконьерство на реликтовых гадов! Да на все на эти деяния не только царская воля нужна, — сказал царь, — а еще и благословение великого архимандрита! А он во как – самолично!
Стражники ту же секунду подхватили Емелю под руки и поволокли его в обратном направлении – в темницу.
— Боже праведный, государь, да невиновен я! — заорал Емеля.
В этот миг, узрев, что Емелю направили под арест в темный подвал, с челобитной к царю подошел Илья Муромец и своим басом робко промолвил:
— Батюшка, князь великий, не вели казнить, вели добро слово молвить. Емелька в кремль по царской грамоте свататься приехал. Я за него ручаюсь, как за самого себя, ибо знаю его сызмальства, чай, в Слободке живем по соседству.
Царь улыбнулся Муромцу лукавой улыбкой и сказал:
— Хоть ты и люб мне, Илюша, за силу и подвиг твой ратный, но своим оком зрю, что очарован ты этим басурманином и греха его пока сам не ведаешь. За компанию поси-ди с ним, может ум-то и поправишь, да вспомнишь, как вы с Емелькой моего реликтового гада Горыныча завалили, а шкуру его на стенке в хате распластали. Стража! Муромца в железо заковать и в темницу определить до скончания свадебных торжеств. Зрю, что оба они душу дьяволу продали и на указ царский плевать имели место….
Стражники, было, бросились на Муромца вязать его в оковы, но богатырь, акку-ратно отодвинув рукой своих подчиненных и, добровольно заложив руки за спину, пошел в темницу к своему товарищу по несчастью. Спорить с царем Илья в тот миг не решился, рассчитывая, что гнев государя через пару дней сменится на милость, а темница то место, где он спокойно может отдохнуть от дел ратных и мирской суеты.
Праздник по поводу проводов русской зимы и сватанья царевны Марьяны был в полном разгаре. Кощей уверенными шагами шел к своей победе, иногда выигрывая чест-но, а иногда шельмуя колдовством, словно последний карточный шулер.
После второго тура рыцарского турнира за сердце царевны, Марьяна уже точно определила для себя, кто будет ее суженым, и все свое внимание обратила в сторону Ко-щея, очаровавшись его красотой. Достав из ридикюля дежурный, смоченный благовония-ми платочек, царевна в знак своей симпатии одарила им Феофана, так же, как и Емелю. Марьяна, как женщина, достигшая природного созревания, не могла в такой радостный для себя день остаться без жениха, поэтому играла наверняка, выбирая несколько канди-датов на руку и сердце. Увидев вернувшегося отца, Марьяна привстала и, помахав ему ручкой, прокричала:
— Батюшка! Я нашла свое счастье!
— В этом муравейнике я решаю, с кем будет твое счастье, — буркнул под нос царь и уселся на трон, продолжая радовать свой взор молодецкими забавами.
Царевна спустилась на красное крыльцо, где стоял трон и, пробившись через толпу стражников и бояр, тихо, словно кошка, подошла к царю.
— Папа, хочу Феофана и все! — завопила царевна ему на ухо. — А лучше сразу двоих: Феофана и Емелю. На лик ведь они, как единородные братья. С одним буду днем на троне восседать, а с другим по ночам брачное ложе делить.
— Емеля твой завтра на плаху пойдет! Палачу уже дан наказ топор точить, да чур-бак дубовый солью пересыпать! — сказал царь, продолжая глядеть, как заморские претен-денты на полцарствия дубасят друг друга мешками с ржаной соломой. — А таперь, дочка, иди на свой балкон, гости и народ должны полноценно зрить невесту.

[Шапокляк]

-Емеля твой, завтра на плаху пойдет! Палачу уже дан наказ, топор точить, да чурбак дубовый солью пересыпать!- сказал царь, продолжая глядеть, как заморские претенденты на полцарствия дубасят друг друга мешками с ржаной соломой. -А таперь дочка иди на свой балкон, гости и народ должны полноценно зреть невесту.
* * *
В темном подвале царской темницы, едва освещая угол камеры да икону Христа спасителя, мерцая красным языком пламени, горела лампада. Емеля, как ни в чем небывало, сидел на деревянном подиуме и тасовал карты сабе и Илье Муромцу, которого за компанию заточил государь до скончания торжеств.
-Зря ты Емелька, на печи в кремль прикатил. Народ напугал, да царя разгневал. Он таперь, табе голову точно оттяпает,- сказал Муромец. -За нашим Бориской, такое водится….
-Ты, Илюша, своим мозгом не врубаешься, что я единственный из всех, кто смог на печи приехать и сердце царевны покорить. Во, глянь, что у меня есть,- сказал он и достал из- за пазухи тот платок, что подарила ему царевна.
Муромец бережно взял платочек и, прижав его к носу, втянул в себя заграничный парфюмерный аромат.
-Ты особо то ноздри не раздувай - мужлан, чай всю благодать в себя всосешь,- сказал обеспокоено Емеля, протягивая руку.
-Божественно как!- сказал богатырь и вернул ему подарок. -В наших краях таких благовоний днем с огнем не сыскать. Купцы заморские, сии парфюмы только на шкуры собольи да колымское злато меняют. А табе Емеля, как сама царевна, пришлась к сердцу или нет!?
-Да так сабе! Кабы знал, что она страшна как баба Яга, так ни когда бы и не поехал. Олеска, дочка кузнеца Данилы
во стократ краше будет. Сама кровь с молоком!- Емеля уже без настроения сдал карты и, развернув их веером, сказал:
-Ходи давай -у тебя шестерка пик!
-Ходи! Ходи! Надоело! Все карты ты знаешь! Двадцать шестой раз дураком меня делаешь! Всё - не буду играть! Вон на турнире сейчас, столы для гостей накрывают. Поросята жаренные, перепела, стерлядь, расстегаи, кисель клюквенный, меды разные. Эх, сейчас хоть бы косточку перепелиную поглодать,- сказал Муромец,- целый день маковой росинки во рту не было.
Емеля откинул карты в сторону, влез в свою торбу и достал оттуда материнский понява. Он аккуратно расстелил его перед Муромцем и хлопнув как факир в ладоши, сказал:
-По моему велению, по Муромца хотению: накройся стол блюдами царскими и винами заморскими.
В эту секунду на понявае появились всевозможные яства с царской кухни, которые источали такие запахи, что у Муромца потекла слюна, словно он никогда не ел досыта. Муромец с жадностью схватил за косточку куриную ножку и, воткнув в нее свои лошадиные зубы, выдрал из неё кусок мяса.
-Ты, Емеля, настоящий кудесник! Стол накрыл не хуже царского!- проговорил Илья с полным ртом.
-Так все как ты, Илюша, хотел!- ответил Емеля, наяривая за обе щеки, печеную стерлядь с морковью. -У меня с провиантом проблем нет никаких. Вот сейчас похаваем, потом можно и поспать до утра!
-Я тоже хоть малость высплюсь, -сказал Муромец, запивая мясо красным вином. – Я Емелька, в отпуске лет десять не был.
-Так плюнь ты, на эту службу, раз табе царь не платит.
-Плюнул бы, та ведь я же не царя, а Отчизну- Рассею от супостатов оберегаю! Дослужу до пенсии, а там поселюсь в Слободке, построю домик, чай Бориска мне царскую грамоту обещал, на получение золотого беспроцентного займа, -сказал Илья, полагая, что государь свои обещания исполнит.
-Эх, наивный ты, человек! Ты, глянь, сколько вашего служивого брата по присутственным местам челом бьют и что, всем хоромы дали!?
-Царь говорит, что даст,- ответил Муромец угрюмо, почти согласившись с доводами Емели,- а я нашему царю верю!
-А я царю не верю!- ответил Емеля, и, сунув под голову торбу, развалился на настиле как на своем широком сундуке.
-Табе можно не верить! Бориска, завтра все равно табе башку оттяпает и свиньям скормит!
-Не Илюша, не оттяпает! Я завтра такой концерт закачу,
что ему мало не покажется! Будет знать самодержец, как над чернью глумиться! Что-то меня в сон потянуло, -сказал Емеля и повернувшись к стене, прикрыл глаза, стараясь вспомнить перед сном Олеськино лицо. Права была мать- дочь кузнеца была намного красивее царевны и лицом и формами. Раньше, когда у него не было кольца от щуки, царевна была довольно желанным подарком его крестьянской судьбы. Но сейчас, когда он мог вполне стать богатым купцом или даже придворным боярином, царевна Марьянка никаких чувств у него не вызывала. Не смотря на то, что его уже завтра ждала плаха и топор палача, Емеля на удивление был спокоен. Так с этим спокойствием он погрузился в сон и засопел. Муромец, видя, что его друг заснул, до последней крошки с аппетитом доел заказанные Емелей продукты и, запив все вином, лег с ним рядом. Сытый желудок урчал, как кот Баюн и придавал всему организму богатыря приятную слабость, которая расползалась по всем его органам. Муромец закрыл глаза и следом за Емелей, и тут же провалившись в черную яму сна, захрапел.
* * *
Первое время, наблюдая за Кощеем в образе Емели, Олеська была спокойна. Лишь сердце влюбленной девушки подсказывало ей, что
за ликом ее возлюбленного скрывается кто-то чужой и ужасный. Чтобы проверить свои догадки, она, расталкивая локтями народ, пробилась к самой арене, где проходил турнир. Выждав момент, когда Кощей был совсем рядом, девушка тихо позвала его:
-Емеля! Емеля! Любый мой!
Кощей, услышав имя своего соперника, насторожился,словно вор застигнутый хозяевами, но вида не подал, отвернув свое лицо в противоположную сторону. Не оборачиваясь к девушке, он подошел к Соловью Разбойнику и прошипел ему на ухо.
-Соловушка, улыбайся, меня дева красная разоблачить хочет!
-Что ваше бессмертие, прикажите делать!? -спросил Соловей посасывая петушка на палочке.
-Девку ту, что Олеськой кличут из Шереметьевской Слободы, похитить нужно и в мою башню заточить под охрану Горыныча пока я полцарствия не прихватизирую. Тогда мы с Емельки можем веревки вязать. Найдешь Ягу, у нее шапка невидимка есть, она знает, как девку эту скрасть, чтобы царева стража и шпики царевы ничего не заподозрили.
-Слушаюсь и повинуюсь ваше бессмертие, -сказал Соловей и, словно призрак растворился в толпе черни. Найдя в торговых рядах Ягу, он отозвал ее в сторону, и, осмотревшись, вкрадчиво сказал:
-Яга, его бессмертие, на грани провала! Девка та, что Олеська, опознала в нем Емелю,и принародно домогается его. Патрон просил тебя Яга, нейтрализовать эту опасность любыми тайными путями. И чтобы было тихо как на погосте!
Яга почесала затылок, засунула в рот петушка на палочке и немного подумав, сказала:
- Усё будет сделано, как пишет книга великих магов!
Тут же обернувшись цыганкой, Яга направилась ближе к Олеське, которая не упускала возможности добиться у Кощея объяснений.
Воспользовавшись криками ликующей толпы, жаждущей зрелищ, Яга подкралась сзади к девчонке, и слегка толкнула ее локтем. Девушка обернулась, встретилась взглядом с Ягой.
-О, девица красная! Вижу, барышня ждет тебя счастье невиданное! Позолоти мне ручку, и я нагадаю табе судьбу и счастье! Вижу, любишь ты красавца белобрысого. Ростом высокого, лицом как солнце ясного! Емелькой которого кличут!
Олеська, поразилась пророчествами цыганки, и доверчиво достав мошну, развязала узелок. Достав оттуда серебряную копейку, она подала ее Яге. Ведьма зажала монетку в кулак, как это делают настоящие цыганки, принялась своим пальцем водить по ладони девушки, предсказывая ей будущую судьбу, начертанную в линиях ума, любви и жизни.
-Зрю, что твой возлюбленный Емелька, счастье своего не ведает совсем. Он где-то здесь на турнире борется за каменное сердце царевны Марьяны, когда живое рядом. Но ты, дева не бойся. Твоя линия любви говорит мне, что Емелька твой, головой одумается и ваши судьбы сойдутся на веки вечные! Но это будет не сегодня и не завтра. Терпением дева запасись,- сказала Яга, недоговаривая детали, которые еще более интригующе зацепили Олеську за душу.
-Вижу барышня, что скоро ждет тебя удар!- сказала Яга, и, бросив Олеськину ладонь, внезапно поспешила выйти из толпы. Следом за ней посеменила и девушка, которой очень хотелось знать, когда и где настигнет ее этот злосчастный удар,
принимая слова цыганки на веру. Яга в тот миг рассчитала четко. Интерес и любопытство, которые она вызвала в сердце девчонки, сделали свое дело, и та послушно побрела за Ягой, совсем даже и не подозревая о коварстве неизвестной старухи.
Олеська, сама не поняла, как очутилась в карете Кощея. Она хотела было закричать, но Соловей-разбойник заткнул ей рот варежкой и, приложив палец к губам, по- змеиному, прошипел:
-Тихо барышня! Не стоит так верещать, чай так жизни можно лишиться в один момент! Жизнь она всего один раз дается!
Олеська не успела ничего подумать, как пеньковая веревка, словно живая змея в мгновение ока связала ее по рукам и ногам.
Ей в тот миг стало совершенно ясно, что она попала в лапы лиходеев и колдунов, которые неизвестно, что хотели от нее. Она поняла, что кричать в данной ситуации бесполезно, и Олеська молча, стала обдумывать, как спасти себя из данной ситуации.
Тем временем, одержав очередную победу, Кощей еще ближе стал к намеченной цели. Полцарствия будоражило его алчную душонку, и он загодя, стал обдумывать, как став зятем царя Бориса пристроить все его земли к своему кощейскому царству.
-Емелька!- вскрикнула Олеська, увидев Кощея, который подошел к карете, чтобы полюбоваться пленницей.
-Емелька твой в темнице сидит и ждет, когда царь Бориска его головой украсит крепостную стену - ха, ха, ха!- засмеялся Кощей показав Олеске свой длинный язык.
-А ты тогда кто такой будешь?- спросила Олеська, стараясь выведать тайну незнакомца.
-Я-я барышня, Кощей Бессмертный –я, властелин черных сил и всех сил зла!
-Сморчок ты, плюгавый!- сказала девушка. - Тысячи лет прожил, а ума так и не нажил!
-Ты, девка, мое царское величие не оскорбляй, чай я магистр тайной магии . Превращу сейчас тебя в жабу пупырчатую как когда-то Елену премудрую, вот тогда будешь знать, каков я сморчок! Триста лет будешь жабью кожу носить, пока тебя, какой мужик не полюбит! А нынче мужиков справных раз и обчелся!
Спорить со старым маньяком Олеська не стала, а обиженно отвернулась к окну, сделав вид, что смирилась с ролью пленницы.
Кощей улыбнулся, видя, что девушка покорилась его воли и, закрыв двери в карету, приказал Соловью:
-В башню ее! Да запереть на семь замков пудовых, чтобы ни одна душа ее вызволить не смогла!
Соловей сидевший на козлах наготове, ответил его бессмертию:
-Слушаюсь и повинуюсь, ваше кощейское бессмертие,- и, ударив плетью тройку вороных коней, понесся, рассекая версты в царствие Кощея что в лесах диких скрыто было от глаз люда простого.
-На кой черт табе эта девка сдалась?- спросила Яга, лукаво глядя на его бессмертие.
-Так - для прикола! Пусть эта фифа в башне посидит, да поостынет! Потом заставлю вместе с кикиморами в моем варьете плясать! Во, диво то будет!
-Емелька, как познает, что ты Олеську скрал, так смертушку твою враз изыщет и порешит вас !
-Не изыщет - голодранец! Ее Горыныч стережет и ни кто не сможет с ним совладать!- самоуверенно сказал Кощей.-Горыныч то же сила!
-Ну, смотри – смотри, я тебя Коша,предупредила,- сказала Яга, и, кинув в рот несколько семечек, тут же выплюнула шелуху на снег.