Благородные урки, Новый русский бестселлер, популярный везде, кроме России. Опции

[Raptor]

"Татуированная клюква

Автобиографический роман Николая Лилина издали в 40 странах.
И наконец в России журналист Елена Черненко доказала: все это полное вранье

Роман Николая Лилина "Сибирское воспитание" издали в 40 странах мира. Комапания Universal Pictures приступила к съемкам блокбастера с Джоном Малковичем в главной роли. И только в России мировой бестселлер так и не издан

Елена Черненко

"Ты не читала книгу Николая Лилина "Сибирское воспитание"? — допытывался у меня прошлой весной один знакомый немецкий журналист.— Не может быть! Это ж мировой бестселлер, переведен на 40 языков, в Европе автора уже прозвали "новым символом русской литературы"". Но найти разрекламированное коллегой произведение ни в одном московском книжном тогда не удалось. На русском книга не выходила. Но в любом книжном магазине в Европе увесистый 450-страничный том стоит на самом видном месте.

Оформление обложки многообещающее: бритый затылок худощавого молодого человека, на его плече татуировка в виде пистолета, на шее крестик (почему-то сзади), а на белой майке-алкоголичке типичный постсоветский пейзаж: унылые хрущевки, грязный снег, старые "жигули" и какие-то трубы. "Тот, кто хочет понять эту книгу, должен забыть о привычных для нас категориях добра и зла. Забудьте обо всем: просто читайте",— приводилась на обложке аннотация известного итальянского писателя Роберто Савиано.

Сюжет книги вкратце таков: в 1938 году по приказу Иосифа Сталина из Сибири в приднестровский город Бендеры ссылают общину урок. Урки в изложении Николая Лилина — это не обычные воры или бандиты, а древний сибирский клан благородных преступников, фактически отдельная малая народность. Они живут в строгом соответствии с собственным моральным кодексом, в котором, в частности, говорится, что настоящие урки обязаны презирать власть, какой бы она ни была, царской, коммунистической или капиталистической. Урки грабят сберкассы, товарняки, корабли и склады, но живут очень скромно, тратя награбленное лишь на иконы и оружие. Они зверски расправляются с милиционерами, но всегда приходят на помощь обездоленным, старикам и инвалидам. Чуть ли не с пеленок учатся убивать, но уважают женщин.

В 1980 году в одной из наиболее авторитетных семей этой общины рождается мальчик Николай (позже ему дадут прозвище Колыма). Книга написана от его лица. На обложке говорится, что это автобиография, а Николай Лилин — "потомственный сибирский урка". "Сибирское воспитание" — это сборник его воспоминаний о взрослении в большой сибирско-молдавской криминальной семье. Первое оружие, первая сходка, первая отсидка, парочка убийств, гибель друзей, вторая отсидка, обучение ремеслу тюремного татуировщика — вот и вся канва.

Автобиографические сюжеты сдобрены рассказами о сибирских криминальных законах, вроде правила, запрещающего уголовникам разговаривать с представителями правоохранительных органов. "Нельзя к ним обращаться, отвечать на их вопросы или вступать с ними в какой-либо контакт. Преступник должен себя вести так, как будто милиционеров не существует. Посредником между ними может выступить родственница или соседка уголовника, но только, если она тоже из Сибири,— написано в книге.— Преступник говорит ей то, что хочет сказать милиционеру на бандитском жаргоне, а она переводит услышанное на русский. Урка не должен смотреть представителю правоохранительных органов в глаза. А если он упоминает его в своей речи, то должен называть его ругательными словами типа "мусор", "собака", "кролик", "урод", "жертва аборта" и так далее".

В соответствии с другой сибирской традицией нельзя хранить в одном помещении "благородное" оружие (используемое для охоты) и "грешное" (с которым идут на дело). "Если благородное оружие оказывается в одной комнате с грешным, оно считается зараженным. Использовать такое оружие нельзя, это может навлечь на семью несчастье. Его надлежит завернуть в простынку, на которой лежал новорожденный младенец, и закопать, а сверху посадить дерево",— гласит древний сибирский обычай по версии Николая Лилина.

Судя по множеству хвалебных рецензий на книгу Николая Лилина в европейских и американских СМИ, никаких сомнений в достоверности изложенных им фактов у западных читателей не возникло. "Мы могли бы многому научиться у составителей кодекса чести этой сибирской криминальной касты. Николай Лилин представил подробный отчет об изумительной культуре, которая, к моему глубокому сожалению, исчезает под натиском глобализации,— пишет в рецензии, опубликованной британской газетой Guardian, популярный шотландский писатель Ирвин Уэлш.— Если бы ценности урок были общими для всех, мир не столкнулся бы с порожденным жадностью экономическим кризисом, мы бы не уничтожали природу и других обитателей планеты. Трудно не восхищаться людьми, которые противостояли царю, коммунистам и западным материальным ценностям. Сибирские урки — последние антигерои эпохи Facebook".

"Автобиографический отчет Николая Лилина о его детстве в Бендерах — городе, частью полностью подконтрольной сибирским уркам — реалистичен, прямолинеен и полон жестоких подробностей. Автор рассказывает об очень личных вещах. Он описывает интеллигентного и общительного мальчика, интересующегося литературой, но вынужденного убивать. Этот роман просто обречен на успех",— хвалит книгу известный немецкий литературный критик Дитмар Якобсен.

Рецензентов не смутил даже тот факт, что до 1940 года Бендеры назывались Тигиной и были частью Румынии, и Сталин просто не мог никого туда сослать, тем более что тогда людей ссылали в Сибирь, а не из нее. У американского журнала Vanity Fair после общения с Николаем Лилиным нашлось простое обоснование описанной в его книге депортации: "Сибирские урки, потомки легендарных бандитов из Тайги, были сосланы в Приднестровье делать грязную работу. В этом регионе проживало много евреев, украинских националистов, румын и молдаван. С политической, экономической и преступной точки зрения они скорее тяготели к Европе. Сибиряки должны были зачистить эту территорию и сделать ее подконтрольной России".

Не вызвала особых подозрений и насыщенная биография автора. Если обобщить данные из книги Николая Лилина, его интервью в западной прессе и выступления на книжных ярмарках, то к 23 годам автор успел: дважды отсидеть в приднестровской тюрьме, побывать под следствием в России, три года отслужить снайпером в Чечне и еще пару лет наемником в Израиле, Ираке и Афганистане. В 24 он устроился рыбаком на судно в Ирландии, потом переехал в Италию, где женился, открыл тату-салон, написал бестселлер и едва не стал жертвой политически мотивированного покушения. Сейчас Николаю Лилину 30 лет, у него есть собственный фан-клуб и он всерьез рассуждает о том, почему Энтони Хопкинс не подходит на главную роль в голливудской экранизации его книги.

Только вот снимать фильм придется не в Приднестровье, а в Литве и Италии. Иначе бы пришлось объяснять не читавшим произведение Николая Лилина жителям Бендер, что их городом правят потомки депортированных Сталиным сибирских Робинов Гудов. Его самого, впрочем, в Бендерах знают хорошо. Правда, под другой фамилией: Вержбицкий.

— Он любил придумывать всякие истории, никто особо не обращал на это внимания, обычный фантазер, только девчонки его байкам и верили,— поведал "Огоньку" старый знакомый Николая Вержбицкого, веб-дизайнер из Бендер Игорь Попушной. Я нашла его на одном из бендерских интернет-форумов, где обсуждали "Сибирское воспитание".— Многие тут даже обрадовались, когда узнали, что он стал успешным писателем. Правда, когда узнали, о чем книга, долго недоумевали. У нас обычный город. Тихий, я бы даже сказал. Не знаю, откуда он взял этих урок. Хоть бы написал в скобках, что это басня.

По словам Игоря, знавшего Николая с 19 лет, в тюрьме тот не сидел и в армии не служил. И на жизнь он зарабатывал работой в правоохранительных органах. "Он лично показывал мне удостоверение милиционера и табельное оружие",— вспоминает Игорь.

Другой знакомый Николая Вержбицкого, рекламщик Виктор Дадецкий, говорит, что тот очень любил боевики. "У меня в конце 1990-х был видеопрокат в Бендерах, Коля регулярно приходил за фильмами. Чаще всего он брал "Бойцовский клуб" и "Страх и ненависть в Лас-Вегасе". Родители его в то время уже подрабатывали за границей. Отец — на колбасном заводе в Греции, мать — в Италии. Она ему потом оттуда и выслала татуировочный станок. Ну а то, что он там про какой-то сибирско-бендерский мафиозный клан написал, это, конечно, все выдумка. Так-то он неплохой человек, но зачем он такие ужасы про наш город распространяет?" — возмущается Виктор.

"Ему, видимо, подсказали, что эта тема — Сталин, борьба с коммунистами и русская мафия — хорошо продается на Западе. Но вот за то, что он про генерала Лебедя написал, у нас можно и по морде получить. Лебедь у нас национальный герой",— говорит третий знакомый Николая Вержбицкого, бендерский фотограф Денис Поронок. По его словам, в "Сибирском воспитании" правдивых фактов не больше чем в "Гарри Поттере".

Я спросила Николая Лилина-Вержбицкого, что он думает о комментариях своих бывших друзей. Он считает, что они ему завидуют: "Они себя чувствуют обиженными и ущербными. У меня получилось уехать оттуда и добиться чего-то, а у них нет". При этом он в беседе со мной — в отличие от интервью западным журналистам — неоднократно подчеркивал, что его книга не является автобиографией и что как таковую ее позиционируют его западные издатели. А он тут, дескать, ни при чем.

Между тем недавно в одном из лучших издательств Италии — Einaudi — вышла вторая его книга. Называется она "Свободное падение. История снайпера, воевавшего в Чечне". Ее уже перевели на английский, французский и немецкий, на подходе другие языки. Рецензенты приняли книгу на ура. "Мемуары Лилина просто захватывают дух",— выразил общее мнение Миша Гленни, обозреватель британской Mail on Sunday. При этом "Свободное падение" также позиционируется как автобиография. В рецензиях западные эксперты особо подчеркивают, что это "воспоминания из первых рук", "уникальная возможность увидеть чеченскую войну глазами ее участника", "честный и беспощадный отчет российского спецназовца".

Автор настаивает, что книга основана на его собственном боевом опыте в Чечне. В интервью "Огоньку" он сказал, что был участником второй чеченской кампании, но отказался привести подробности. Из итальянских СМИ я узнала, что он якобы служил в 56-м гвардейском десантно-штурмовом полку. Однако источники в Минобороны утверждают, что солдата по фамилии Лилин или Вержбицкий в Чечне не было.

Впрочем, автор и на сей раз подстраховался. Он хоть и уверяет, что был прямо из Бендер насильно призван в российскую армию и воевал в Чечне, но особо подчеркивает, что его вторая книга "не про Чечню". Дескать, описанные им события могли произойти на любой другой войне. В "Свободном падении" фактически нет дат, имен или описаний конкретных событий, зато там полно "растекающихся по асфальту мозгов", "заживо снятых чеченских скальпов" и прочих устрашающих деталей. Западные критики прочат второй книге Николая Лилина еще больший успех, чем первой."

Взято отсюда: http://kommersant.ru/doc/1781720

PS. Вот где фантастика-то!

[Гость_Сочинитель_*]

А вот любопытно, у Лилина-Вержбицкого также правдиво написано, как в "Чёрной свече" Леонида Мончинского и Владимира Высоцкого?
Raptor, надеюсь, вы не станете возражать против небольшого отрывка из этой книги?


Часть первая

Побег

Не затевайте мятежей в понедельник, тем более в Иудин день: худая примета.

Бывший майор Рысаков — разведчик по специальности, баламут по призванию, оказался атеистом в первом поколении. Свежим, до крайности убеждённым, как всё, что не успевает созреть, и потому почитает себя вправе презирать Истинное. Хотя Господь поберёг его на фронтах в ситуациях, которые имеют одно название — чудо, майор с той Милостью не посчитался. В нем всегда жила опасная потребность к решительным действиям.

Таким людям власть и оружие можно доверять только во время войны. Иначе жди революцию или ещё что-нибудь неприятное…

Рысаков сказал, будучи уверен — слушают все:

— Через час корабль войдёт в нейтральные воды, через два начинаем операцию по захвату судна.

Напряжённо повернул голову в угол, где шла азартная игра в очко, спросил (вопрос получился напряжённым, не сумел скрыть):

— Воры, вы — с нами?

Воры промолчали. Никто внешне не щекотнулся, игра шла своим чередом. Лишь когда сонный, воловатый с виду Фаэтон — авторитетный каторжанин из честных блатюков, снял банк, он же и ответил на острый вопрос бунтаря:

— Растолкуй тёмному человеку, хлопец, сколько там нашего? Охрана может хипишнуться раньше?

— Не исключено. Фокус рисковый. Или не привык рисковать?

— Делайте свою революцию, мужики, и Бог вам навстречу.

Вор с трудом подавил глубокий зевок, продолжил, не поднимая на майора шелковисто мирных глаз:

— Мы будем дожидаться неизбежного конца преступного мира, который ему завещал товарищ Ленин. Верно, Блоха? Как на бану: сидишь и ждёшь. Глянул — нет ментов, по-шустрому вертанул у лоха уголок с барахлишком, раскопал у богатенькой мадам гробик с мехами и снова сидишь смирно, ждёшь, когда тебя повяжут представителя законной власти… Ладом тасуй, подлюка, знаем мы ваши столичные зехера.

Бывший майор Рысаков понял вора так: кроит жулик, ему надо посоветоваться с остальной блататой.

— В других отсеках ждут нашего сигнала, — продолжил он почти командирским тоном. Но тут вмешался косоглазый Кныш, притусовавшийся к воровской компании на последней пересылке:

— В блудную тащишь мужиков, фраер. Вам тут не проканает.

— Глохни, мерзавец бздливый! — со злостью выдохнул майор, уже готовый пустить в ход кулаки. — Кто ещё отказывается участвовать в операции?! Говорите сейчас, потом будет поздно. Потом будет бой!

Заключённые молча смотрели на майора, точно не веря, что всё это может с ними случиться, а бескровные губы сомкнулись плотными швами. Тут же среди воров произошла короткая тусовка. Подогретый Блохой, Кныш дёрнул из-за голенища нож:

— За оскорбление, пидор, придётся ответить!

— Ша! — придержал его за руку Фаэтон, заподозривший в ситуации неладное. — У них свой блат, Петя, пусть вас не влекут сторонние соблазны. Сдавайте.

— Да, он же — во! — Кныш саданул три раза по вентиляционной трубе рукояткой ножа. — Девять пулемётов на палубе. Всех, как траву, покосят. Сука беспогонная!

И ещё раз стукнул по трубе наборной рукояткой финки.

— Пошто психуешь? — спросил Кныша седой крепкий сибиряк из нечаянных убийц. — Святое дело затевается. Ежели менжуешься — отойди…

— Ну, блин! Разбазарилось фраерское отродье! Фаэтон, дай я его заделаю!

— Оно вам надо, Петя? — подражая Фаэтону, спросил Блоха и криво улыбнулся нечаянному убийце. — Не буди в нём зверя, фуцан!

Фаэтон задумчиво оглядел обоих и поначалу только пошмыгал носом, но потом сказал:

— Базар окончен, — не замечая обнажённого ножа в руке Кныша, похлопал его по щеке колодой карт. — Вы, Петро, и вправду понтовитый. А фраер нынче дерзкий пошёл: по запарке и грохнуть может. Не заслобит. Верно, Евлогий?

Нечаянный убийца промолчал, и в самом деле не больно испугавшись. Следящий за разговором бывший майор отвернулся от воров с подчёркнутым презрением. Обвёл суровым взглядом зэков:

— В каждом отсеке — наши люди. Их никто не остановит. Сейчас мы сделаем так. Вадим!

Из плотного строя каторжан вышел молодой парень с широким разворотом плеч и слегка прищуренными каштановыми глазами.

— Встань сюда, Евлогий, — Рысаков указал нечаянному убийце на место, где он должен встать. — Вадим поднимется тебе на плечи, чтоб вас было не видно. Когда откроется люк и будут подавать баланду, он прыгнет на заднего конвоира с автоматом.

— Там ведь ещё мусор! Успеет выстрелить…

— Не успеет, — у парня с каштановыми глазами был мягкий, но уверенный голос. — Я и того тресну. В крайнем случае, рискую один…

Воры прекратили игру, с нескрываемым интересом поглядывая на репетицию бунта, как взрослые смотрят на забавы способных пацанов.

— Нас будут кончать вместе с фраерами, — вздохнул ростовский фармазонщик Лимон. — Они затеваются на полный серьёз…

— Да-а-а, тут, пожалуй, не отмазаться. Послушай, майор, — окликнул Рысакова вор, — можем войти в долю и предложить вашему бойцу приличного подельника.

Рысаков вопросительно глянул на Фаэтона.

— А чо?! — Фаэтон был миролюбиво вежлив. — Мусора сытые, могут оказать сопротивление. Что тогда? Наш хлопец — тоже не пальцем деланный. Они их приберут без хлопот. Остальные повалят следом. Только верёвку привязать надо вдоль трапа.

— Её у нас нет, — процедил сквозь зубы уловивший выгоду майор.

— Блоха, у вас была верёвка. Отдайте канатик революционерам. Вы что сквасились? У вас лица красивше нет? Распахните гнидник!

Беленький, похожий на херувимчика воришка, провёл рукой по розовой щеке, застенчиво отвернулся.

— Я же вам её в прошлый раз засадил, Савелий Станиславович, — плаксиво пролепетал он. — Под расчёт могу пожертвовать на нужды революции.

— Не заставляйте людей ждать: на дело идут! Тля кручёная!

Блоха распахнул телогрейку, вытащил из штанов моток крепкой верёвки.

— Ну, где ваш человек? — уже совсем по-деловому спросил майор.

— Вершок! Двигай сюда, сынок, — позвал кого-то вор. — Покажешь фраерам, как это делается, Кныш, отдайте ему приправу.

Косоглазый вор чуть поколебался, но всё-таки вынул из-за голенища финку и протянул её молодому цыгану, у которого она тут же исчезла в рукаве атласной рубахи.

Тяжёлая волна ударила в борт. Корабль вздрогнул всем корпусом.

— Меняет курс, — сказал парень с каштановыми глазами.

— Почём знаешь? — спросил, сверкнув фиксой. Вершок.

— Знаю, — односложно, не взглянув на цыгана, ответил Вадим. — Через полчаса будем в нейтральных водах…

— А когда — в Японии? — хихикнул Блоха.

— Хватит зубоскалить! — осадил его мрачный и решительный Рысаков. — Иначе прежде попадёшь в парашу! Запомните все: кто менжанется — лично грохну!

— Ну, это не по-советски, гражданин майор, — Блоха язвительно, без тени страха смотрел на Рысакова, не прекращая ёрничать. — Чо я — кулак али троцкист какой-нибудь?! Я — честный вор…

— Стоп! У меня сильно не заблатуешь. Идёшь с нами или…

— Какое может быть «или»? Тебе же русским языком сказано, рог тупой, мы — в деле!

Майор нервно облизал губы и шагнул к Блохе. Он был до крайности взведён, а вор не собирался уступать.

В это время в вентиляционной трубе послышался скрежет. Все, как по команде, повернули головы, даже Рысаков. Прошла минута, может, две, из отверстия высунулся гофрированный шланг.

— Дачку кум послал, — ухмыльнулся собравшийся поддержать за Блоху мазу Лимон. — Пользуйтесь, фраера!

Никто не откликнулся. Зэки застыли в прежних позах. Звякнул и слегка приподнялся верхний люк, через который подавали баланду.

— Предупреждаю! — Голос полковника Намина звучал с металлической твёрдостью. — Предупреждаю! Всякая попытка бунта будет задавлена паром. Обед отменяется! Зачинщики будут строго наказаны!

— У-у-у! — протяжно взвыла сирена. Люк захлопнулся, и вой потерял свою противную силу.

Все недавнее, напряжённое, взрывчатое состояние медленно оседало в каждом зэке, и только Рысаков не желал смириться. Майор сжал кулаки до хруста, не замечая того, что на него смотрят, выплеснув на лицо гримасу отчаянья. Затем поднял кулаки на уровне головы, плотно прижал к вискам.

— Отблатовал, пивень! — беспощадно улыбался холодной злой улыбкой Блоха. — Кинули вас через плешь! Это тебе не в войну играть.

— Повешу тебе на хавальник серьгу, если ты не заткнёшься! — неожиданно сурово предупредил товарища Фаэтон и сел на корточки, не спуская с Кныша внимательных глаз. — Ты помнишь, Петя, на Озерлаге был Кешка Колотый?

— Из воров? — спросил Кныш, скорчив задумчивое лицо, но оно получилось слишком напряжённым. — Не тот, который Ужа кончал?

— Ну, ну! — подыграл Савелий Станиславович. — Помнишь?

— Я с ним кушал. В крытый вместе уходили. Он там хвост и откинул.

Фаэтон, вдруг потеряв всякий интерес к Кнышу, резко повернул голову вправо и спросил потрясённого Рысакова:

— Хочешь знать, кто вложил побег? Вас вложили, майор, чо тут гадать, когда стукача купили ещё на материке!

Рысаков недоверчиво вглядывался в говорящего, точно что-то припоминая. Трагичность пережитого сменялась другими чувствами. Майор убрал от висков сжатые кулаки и сказал с усмешкой:

— Рабы играют только в предательство. Ну что ж, да здравствует великий творец общества негодяев товарищ Сталин.

— Гонит, — подмигнул Фаэтону несколько притихший Кныш и, вытянув ноги, привалился спиной к мешкам. — Надо было его раньше зарезать, чтоб не мучился…

Кныш улыбнулся и прикрыл глаза.

Зэки начали отходить от Рысакова, озадаченные странными словами Фаэтона, почитая за мудрость не крутиться около человека, которого вложил с потрохами кто-то из них. Майор продолжал стоять, с болезненным любопытством наблюдая за дремлющим Кнышом. Казалось, он лелеял и взбадривал в себе порочное желание, старательно пряча его под внешним спокойствием.

Перемена произошла очень гладко, так что наблюдавший за ним Вадим ничего особенного не приметил. Но вот Рысаков сгруппировался, это была уже машина, готовая разрушать, а затем, оттолкнувшись от дрожащего пола отсека, майор упал вперёд. Рука вытянулась, и два жёстко поставленных пальца провалились в глазницы Кныша. Чвак! Откликнулась на удар хлюпающая беспощадность лопнувших глаз и выплеснулась кровавой пеной на щеки. Стеснённый невыносимой болью, крик напомнил глубокий стон смертельно раненного зверя. Рысаков выдернул пальцы из черепа, и они начали пухнуть в повреждённых суставах.

Большинство из присутствующих ничего не поняли, но души их успели сжаться от поступившего ниоткуда сигнала — смерть!

Тянулось время, подрагивая вместе с корпусом судна, которое тащило в своём железном чреве несколько тысяч сваленных в кучу заключённых.



«Феликс Дзержинский» шёл на Колыму. Обычный рейс, обычный груз. Кого-то только что убили. Эка невидаль! Всё когда-нибудь умрёт, всё когда-нибудь развалится. Мир условен, и работают в нём только условности. Выдумки людей, не знающих, как поступить со свободой волеизъявления. Впрочем, все может быть и сложнее: за каждым нашим поступком стоит сила, в нём заинтересованная…



— Ты убил вора, — с мрачной торжественностью произнёс, решительно приподнимаясь, Лимон.

Это было похоже на приговор. И это стало приговором.

Бывший майор нянчил сломанные пальцы. Он обернулся, чтобы ответить, но проглядел цыганёнка. Вершок нырнул под правую руку Рысакова, тут же выпрямился с натянутыми от напряжения жилами на тонкой шее.

— А-а-а!

— А-а-а!

Переплелись их голоса. Ещё живой майор почти поймал цыганёнка за глотку, успел вымазать её кровью покойного Кныша. Большего не случилось…

— Пусть, — прошептал Рысаков, оседая перед убийцей на колени, — пусть…

Слово застряло в его угасающем сознании, он повторил его ещё раз, уже совсем нездешним голосом:

— Пусть…

— Товарищи, — прошептал бывший кадровый партработник Житов, обводя зэков перепуганным взглядом. — Что ж это происходит?

Ему никто не ответил. Вершок наклонился, пытаясь выдернуть оставленную под сердцем майора финку, и тогда Евлогий толчком отбросил его от умирающего.

— Сгинь, паршивец!

— И то верно! — поддержал Евлогия бородатый мужик из семейских староверов. — Тебе, нехристю, уши надрать надо али сжечь. Чо ж мы смотрим-то, мужики?!

Очнувшиеся от внезапных потрясений зэки загудели, начали подниматься, и воры уже стояли жидкой цепочкой, обнажив ножи, зная — их сомнут, если все так покатится дальше. Один Фаэтон, казалось, безучастно наблюдал за происходящим. Но потом и он сказал:

— Зря убил майора, сынок. Майор кончал Кныша…

— Кончал вора, Фаэтон! — поправил его Мотылёк.

— Ты глупее, чем я думал, — сокрушённо развёл руками Фаэтон. — Их побег вложил Петюнчик…

— Чо буровишь?! Из ума выжил! Он — вор. Я с ним из одной чашки кушал.

— Лучше бы ты съел эту пропастину! — не на шутку рассердился Фаэтон. — Придётся все объяснить сходке. А ты, мора, ответишь перед мужиками сам.

И уже никто не рискнул с ним спорить. Евлогий поднял с пола верёвку, ту самую, что подарил для побега застенчивый Блоха, шагнул к ощетинившемуся было цыганёнку. Так они стояли совсем недолго. Когда к Евлогию подошёл бледный Китов, Вершок опустил руки.

— Вешать будете? — чуть слышно спросил он.

— Так уж убьём, конечно! — подтвердил Житов.

— Не надо душить, Евлогий. Не надо. Вор… вор должен от ножа умереть.

— Законы знаешь, а совести нет. Подлючая порода!

Но тем не менее внял: наклонился ещё раз, выдернул из затихшего майора финку.

Вершок перекрестился. Дрожащие губы его сомкнулись, спрятав золотой зуб. Он стоял, понурясь, опустив в пол глаза.

— Евлогий, — позвал нечаянного убийцу мягкий голос Вадима. — Эта смерть никому не нужна.

Сибиряк искоса взглянул на парня, вытер о засаленную рубаху цыганёнка лезвие ножа.

— Он получит своё. За хорошего человека.

Вадим поймал руку Евлогия уже на взмахе. Остановил, хотя было видно — это стоило ему большого труда.

— Ты за кого мазу держишь, гондон штопаный?! — ошалело прошипел нечаянный убийца. — Он же…

— Эта смерть лишняя, — перебил его, ничуть не испугавшись свирепой рожи, Вадим. — Понимаешь — лишняя. Она уже никого не спасёт…

— Да чо ты дрочишься, Евлогий, ширяй и этого козла! — крикнул охочий до кровавых зрелищ педераст по кличке Пакентошенный.

— Дырявые на разбирушках помалкивают, — глухо урезонил педераста мрачный Лимон. — Вам только волю дай…

Евлогий оттолкнул Вадима, и тот откинулся на плотную стену окруживших их зэков. Затем он выкинул номер, который никто не успел разгадать: вскинул вверх руки, раскрылся для удара. Перед испуганной позой нечаянный убийца опешил. Короткого замешательства хватило Вадиму для того, чтобы нанести от виска чёткий и хлёсткий кросс, после которого Евлогий доской опрокинулся на заплёванный пол. Носком сапога отбросил в сторону нож, но когда за ним наклонился шустрый цыганёнок, прижал наборную рукоятку подошвой.

— Пошёл отсюда, гнида!

Поднял нож, сунул за голенище и ещё раз с презрением посмотрел на Вершка.

— Строгий фраер, — покачал головой Блоха. — С таким лучше со спины базарить. Как он его треснул, легавый буду!

— Поинтересуйся за баклана, — Фаэтон сделал жест рукой, приглашающий Блоху сесть напротив. — Може, спецом сюда кинули. Понял? Играем ваши кони?

— Воры босиком не ходят, — закокетничал форточник, стрекоча ожившей в его руках колодой.

— Тогда вынайте портсигар, что вы слямзили у Колумба. Нет, вы гляньте: эта сука собирается к нам вернуться. Хвост по-людски откинуть не может.

По телу умирающего Кныша пробежала судорога.

Ноги скрючились, словно он собирался сесть. Лимон даже посторонился. Но судорога вскорости прекратилась. Зэк вытянулся, ещё потянулся, расправился тягучей струной. Остановился, замер, как бы прислушался к приближению собственного конца. Струна ослабла, и он выдохнул остаток жизни, устранив все сомнения по поводу своей смерти…

— Ты точно знаешь — Петя курванулся, или, может, подкеросинили революционные фраера? У них же за душой ничего святого, кого хошь грязью обольют!

Фаэтон сквасил лицо, крякнул и сказал, держа перед собой собранные в щепоть пальцы:

— Если бы Петюнчик постучал пиковиной не но трубе, а по твоей башке, ты бы все понял.

— А! — Блоха даже подскочил. — Ну, кручёный пидор: так он, значит, сбляднул ещё на пересылке? Помнишь, его кум дёргал из хаты на допрос? Вернулся, колбасой от него пахло…

— Кныш прокололся раньше. Ты наш базар на Озерлаг усёк? Там же одни политики и шваль, вроде этого шпидагуза. Кеша Колотый вломил сходку в Златоусте. Слинял туда. Того же поля ягодка.

— Получается — майор казнил подлеца справедливо? Поспешил Вершок… С другой стороны: они могли нас выпустить на палубу и там из пулемётов… А?

— Никак вы думать начали, гражданин Блоха?! Кажите ваш бой! Мимо денег. Дайте сюда портсигар. Что ещё играется?

[Raptor]

А вот любопытно, у Лилина-Вержбицкого также правдиво написано, как в "Чёрной свече" Леонида Мончинского и Владимира Высоцкого?
Raptor, надеюсь, вы не станете возражать против небольшого отрывка из этой книги?

Ничуть. Даже напротив. Весьма забористый отрывочек. Я не любитель "тюремной романтики", но повествование выстроено толково (не знаю насчёт правдивости, т.к., к счастью, не сидел). Однако, автор умеет увлечь.

Кстати. Действительно любопытно, как г-н Лилин-Вержбицкий преподнёс иностранцам "феню"? Это ж на сколько языков его книгу перевели, но ведь ни на одном из них нельзя передать красочность "блатного" жаргона. Видимо его персонажи общаются исключительно высоколитературными категориями, как у Достоевского, поют "kalinka-malinka" и танцуют "kazachok" вприсядку, каждые 15 минут.