Ырынгхче Автор: Max Krok , Турнир «Весенние перевёртыши» Опции

[Дон Рэба]

Я спасён. У меня был один шанс из миллиона, и я вытащил счастливый билет. Только это была не лотерея, это был ад, вернее Адлаг. Отсюда есть только два выхода: через мясорубку и через “Побег”. Адлаг это адаптационный лагерь - тюрьма, зона для таких как я, дурачков, не верящих в то, что тебе вдалбливают из каждого утюга: говорят по зомбоящику, транслируют в Сувернете, тыкают пальцем в школьном учебнике.
Из последних сил, черпая мокрый мартовский снег насквозь промерзшими казенными ботинками, проваливаясь по колено в сугробы, я бегу к перрону. Ну как бегу? Почти ползу. Сибирские сугробы, даже весной не для бега. Мои преследователи остались в тайге. Троих я застрелил из самодельного лука из лиственницы, четвертого – из его же автомата.. По правилам игры я имел право выбрать для побега один предмет – любой кроме оружия. Я выбрал секатор, такие здоровенные садовые ножницы. Комиссия долго совещалась, потом все-таки разрешила. Не удивлюсь если теперь Конгресс РФ внесет секатор в список оружия. Им то я и сделал себе лук. Тетивой стали шнурки от ботинок.
Я начал готовится к “Побегу” с самого начала, когда меня только упекли в Адлаг. Донесли соседи. Я, конечно, никогда не скрывал своих убеждений. Всю эту электронную хохлому, накрывшую нас, как пластиковый стакан кузнечика, иначе как мышеловкой я не называл. Ну и, ясное дело, донесли.
Официально Адлаг это, типа, психушка, но это не точно. Я то помню, как раньше всяких несогласных считали чуть ли не героями. Ну тех кто боролся за мышеловку. Они, конечно, не понимали, что борются за нее. Если бы им сказали, что когда они держали свои плакатики "за все хорошее против всего плохого", то требовали поместить их, а заодно и всех нас, в электронную ловушку, аквариум, в невидимую тюрьму, то они бы гневно отвергли такие обвинения.
Когда они кричали "Стоп коррупция!" то думали, что эту коррупцию можно победить в поврежденной системе ценностей. Им никто почему-то не сказал, что слово "коррупция" вообще-то значит "повреждение". Когда они победили, то накрыли мир своим одноразовым пластиковым стаканчиком. Коррупция, разумеется никуда не делась, но поисковые алгоритмы встроенные в телефоны, автомобили, уличные фонари, электрические розетки и в самих людей, исправно отчитывались о стремящихся к нулю показателях этой самой коррупции. Конечно, кто бы мог сообщить этим алгоритмам о коррупции тех, чьи датчики и личные метки были незаконно перепрограммированы, чтобы их обладатели выскользнули из-под надзора мышеловки? Зато это позволило поймать всех остальных.
В мышеловке уже никто не боролся за права человека, не потому что не осталось прав, а потому что не осталось этих самых “человеков”. Разве можно назвать таковыми биороботов, нашпигованных датчиками, оцифрованных в базы данных и фактически ставших простыми придатками к пружинам и механизмам мышеловки?
Игра “Побег” была простой, как "Ну погоди!": ты убегаешь, они догоняют. Если догонят, то пойдешь в мясорубку. Мясорубкой в Адлаге называли медпроцедуру по полной разборке людей на органы. Разумеется, в интересах общества и на благо страны, а фактически для тех, кто управлял мышеловкой.
Убежать было невозможно, но я убежал. По правилам я должен был успеть дойти до любых признаков цивилизации: деревни Ключи, аэродрома близ прииска "Усть-Мерынь", метеостанции или вот до этой железнодорожной станции с таинственным и диким названием "Хычым". До каждого спасительного объекта было около 90 километров от Адлага. Зимой, да хоть это формально вроде бы и весна, без компаса, карты, навигатора, еды, специально подобранной экипировки пройти эти километры считалось невозможным. И ещё эта страшилка про какое-то местное не то чудовище, не то злого духа Ырынгхче, который забирает всех, кто окажется ночью в тайге близ этих мест. Ясен пень, злого духа, при прочих раскладах, все боялись в последнюю очередь, но всё-таки: из легенды Ырынгхче не выкинешь.
Всё было так, но только не для меня. Если бы я верил в во всякие сказки, честность системы и в то, как нам объясняли устройство мира по зомбоящику то да, шансов на успех у меня не было, но я не верил. Не то, что у меня были какие-то доказательства. Вера это когда веришь без доказательств на основании чего-то большего, что нельзя объяснить. Вроде как, это всем известно, но чисто теоретически. Практически мало кто пробовал: страшно. Вера не обязательно связана с высшими силами. Настоящая вера связана с самим собой. Ребенок верит, что родители позаботятся о нем сегодня, завтра и так каждый день, пока он не вырастет. Эта вера не подкреплена никакими доказательствами, но она столь сильна, что засасывает в свою орбиту и ребенка и родителей и весь мир вокруг. Все крутится вокруг этой веры: прошлое, настоящее и будущее и ничто не может ее поколебать, даже мышеловка. Хотя она пытается.
Я не верил, что у моих преследователей не будет навигаторов, как то предписывали правила. Я-то знал, что им будет страшно, и что старший в группе не входит в число плебса. У него должен быть взломанный датчик и ему плевать на правила. Я не знал этого наверняка. Просто верил. Так оно и оказалось, когда я начал убивать.
Они думали, что я буду бежать, а я стал охотиться. По правилам мне давалось четыре часа, чтобы уйти в глубь тайги. Я использовал только два из них, а остальные потратил на изготовление лука и стрел. С луком вышло даже проще. Я знал из чего его сделать. Со стрелами я понадеялся “на авось” и чуть не поплатился за это. Прочные прямые ветки никак не хотели находиться, а выстругивать стрелы из больших сучьев неудобными садовыми ножницами было невозможно.
Кое как мне удалось найти четыре более-менее подходящих прутка, обработать и заточить их, но я боялся что попасть ими куда следует, хоть даже с близкого расстояния, будет очень непросто. И здесь мне пригодилась моя вторая вера – вера в лес. Как тот ребенок, верящий в заботу родителей я верил, что лес – на моей стороне. Когда я ступил в тайгу, я ощутил её могучую силу, её голос, её запах, её власть. Это тоже было частью моей подготовки к побегу. Бесконечными адлаговскими ночами я не спал. Я звал лес, тянулся к нему невидимыми нитями своего сознания. Я молил Тайгу отозваться, я приносил ей жертвы: кормил птиц последним куском хлеба, голодал, доводил себя до исступления ночными бдениями. Я даже отдал тайге свою кровь, когда однажды меня и еще нескольких заключённых отправили перед Новым Годом за ёлкой. Я специально сильно поранил себе руку и полил своей кровью странную чёрную проталину, на которой ничего не росло. Тогда-то я впервые услышал Её голос.
Замедленный в несколько раз по сравнению с человеческой речью, его можно было услышать и понять только когда твоё сознание тоже замедлено, когда оно, например, умирает. Полуживого меня тогда привезли в тюремную больничку. Ничего этого я помнил, кроме голоса тайги:
“напитал огнём ты лоно даар-сы,
вижу тебя чужой дикий сын
мать убившие падут от твоей-моей руки
слово верное даю тебе: “илиигинэн ихтуохтара”.

С тех пор я мог уже сам замедлять своё восприятие и тогда начинал слышать этот голос. Но слышать было мало, надо было научиться его понимать. Как я постепенно выяснил, природа всегда говорит на языке того народа, который населяет эту местность. Вернее это народ говорит на том языке, на котором эта местность говорит с ним. Чтобы это понять у меня ушел почти год. Постепенно я выяснил, что ключом к общению со стихиями, будь то лес, река, ветер или горы являются названия определенных мест силы. Одним из таких мест было то самое пятно, где я пустил себе кровь. Называлось оно Даар-Сы, что означает что-то вроде “источник тёмной воды”. Другое место, которое мне следовало найти это “Илиигинэн Охтуохтара”, что-то вроде “погибельная рука”. Чтобы узнать где находится это место у меня ушло еще два года. К этому времени у меня уже полностью был готов план, и я знал, куда идти и где разить врагов.
Я завел их в урочище Илиигинэн Охтуохтара, и я знал его имя, а они – нет. Преследователей было четверо. Я дождался, когда они выстроятся друг за другом на узкой кромке вдоль скалы и пустил из своего укрытия первую стрелу. Я забыл произнести “верное слово”, и первая стрела, задев ветку могучей ели, и ушла вверх. Мои преследователи услышали посторонний звук и насторожились. Но они не сразу поняли: кто, откуда и из чего стреляет по ним. Прежде чем пусть вторую стрелу я закрыл глаза и мысленно произнес:
“о великая мать-тайга
это твой чужой дикий сын
напитавший лоно даар-сы
теплой кровью своей
верное слово твоё
ведомо мне
илиигинэн ихтуохтара
кровь врагов моих
будет твоей навсегда”

Когда я заканчивал произносить эти слова, то уже знал, что победа будет за мной. Тайга ответила мне шумом ветра в тетиве моего лука и скрипом промёрзших деревьев. Я пустил вторую стрелу и каждой клеткой ощутил, что ветер подхватывает её и направляет точно в горло замыкающему группы. Они замерли, уставившись на своего хрипящего и разбрызгивающего кровь дружка, и этой секундной заминки мне хватило, чтобы повторить: “будет твоей навсегда”, – и пустить третью стрелу. Она настигла главаря загонщиков, которого я вычислил по высокомерной манере держаться и более дорогой экипировке. Стрела пробила его волчью малицу точно в середине груди. Как я потом обнаружил, её острие вошло точно в петлю застежки. Несколько миллиметров правее и там бы ее встретила латунная пуговица, но сегодня явно был мой день.
Главарь упал на колени и схватился рукой за торчащую из груди стрелу, двое же оставшихся преследователей юркнули между камнями и открыли ураганный огонь туда, где еще секунду назад было моё укрытие. Но я уже соскользнул оттуда по заранее накатанному желобу и затаился на новой позиции. Я знал, что оставшиеся без лидера двое перепуганных преследователей, неожиданно ставших “дичью”, обязательно сделают какую-нибудь глупость и снова оказался прав.
Не знаю, на что рассчитывал один из них, когда высунулся из-за камня и стал что-то высматривать. Вряд ли он смог бы внятно объяснить свои действия, даже если бы остался жив. Увидеть меня он все равно не мог, зато подставился первоклассно. “Кровь врагов моих будет твоей навсегда”, – я вновь беззвучно прошептал заветные слова и пустил четвертую, последнюю стрелу. И вновь я ощутил, как могучая рука ветра подхватывает и направляет снаряд точно в цель. Чувствуя поддержку леса и связь с этим местом, я уже совершенно сознательно целился не просто в корпус врага, и даже не в голову, а точно в глаз. Повинуясь моей воле, воздух будто бы образовал некую линзу и через нее я увидел неожиданно приблизившееся, испуганное и растерянное лицо. Я плавно отпустил тетиву и сквозь воздушную линзу увидел во всех деталях, как глаз преследователя лопается кровавыми ошметками, а стрела до половины входит в его череп.
Оставался ещё последний “загонщик” и, честно говоря, я не знал какую избрать тактику в противостоянии с ним. Но все решилось само собой. Из-за камней послышался отчаянный вопль:
– Земляк, не стреляй! Я сдаюсь!
Я мгновенно оценил ситуацию и решил не давать противнику шанса передумать. Я понял, что перетрухал болезный не на шутку, видя мою “снайперскую” стрельбу. “Надо дожимать его.”
– Повернись спиной и медленно выходи с поднятыми руками! – крикнул я.
После секундного раздумья послышалось:
– Поклянись, что не убьешь меня. У меня двое детей. Я же не сделал тебе ничего плохого.
Да, задачка была еще той. Хорошо смотреть на подобные сцены в кино или читать в романах какого-нибудь Фенимора Купера. Там все понятно: пощадил – значит герой великодушен и уверен в себе; убил – ведомо, злодей заслужил такую судьбу. А что делать мне? Ладно, посмотрим, как всё пойдет.
– Точно убью, если не выбросишь ствол и не выйдешь спиной вперед.
Я его даже не видел и если бы он тянул и дальше, то мои шансы на успех начали бы уменьшаться, а его – наоборот повышаться, поскольку он постепенно бы вычислил мою позицию и вмазал из огнестрела. Противопоставить ему мне было бы нечего. Но он был напуган, и в снег полетел какой-то навороченный ствол, а следом показался и сам бедолага с руками “в гору”. До меня долетали только какие всхлипывания и шепот:
– Не стреляй, брат, не стреляй!
Я, конечно, опасался какого-нибудь фокуса с его стороны, но всё-таки решил выбраться из своего укрытия, – ничего другого мне не оставалось. Единственным моим оружием была суковатая дубина, которую я подобрал там же. Проворно преодолев пару десятков метров до выброшенного в снег ствола, я подобрал его и проверил снарягу. Это оказался новый калаш с коллиматором и ещё каким-то обвесом, который мне некогда было разглядывать. Я проверил переводчик огня, он стоял как и положено на одиночной, предохранитель я вернул на красный, чтобы быть готовым ко всему. Все эти действия я проделал автоматически в то время, как моё сознание лихорадочно твердило одну-единственную мысль: “Я спасён! Я свободен! Я победил!”. Да, одно дело – всю свою жизнь подчинить неосязаемой, бесплотной вере, основанной на одних лишь догадках и наблюдениях и другое – реализовать, воплотить то, что прежде было лишь голой идеей. Ведь это сродни великому деланию алхимиков или даже акту творения. Не каждый день сбываются мечты, вернее не мечты, а тончайшие чаяния, в которых иногда даже страшно признаться самому себе. И тем не менее всё задуманное мной сработало: ветер пел в тетиве моего лука, подхватывал стрелы и швырял точно в цель; земля жадно пила кровь моих жертв, солнце указывало мне путь к спасению. Я должен был идти.
Разумеется, я не мог оставить в живых последнего из преследователей. Я не хотел знать его имя, но он, словно почувствовав эту важную грань человеческих взаимоотношений, стал громко выкрикивать:
– Я Павел! Меня Павлом зовут!
Он повернулся ко мне лицом, и я усмехнулся, глядя ему прямо в глаза. Я видел, как он искал в моем взгляде хотя бы намёк на понимание, прощение или хотя бы какое-то великодушие и не находил ничего похожего. Его лицо исказилось гримасой страха и он понял то, чего ещё не понимал я сам, он понял, что шансов нет.

Из последних сил, черпая мокрый мартовский снег насквозь промерзшими казенными ботинками, проваливаясь по колено в сугробы, я бегу к перрону. Навигатор больше не нужен, и я отбрасываю его прочь. Я спасен.
Я спасен? Куда я вернусь? В мышеловку, пульсирующую чёрным злорадством поглощения слабого сильным? В электронный концлагерь, где каждый твой шаг контролируется обдолбанными разной замысловатой дурью надсмотрщиками? В мир где отсутствие необходимого числа больниц и кадровых докторов прикрыли запретами и намордниками?
Я обернулся и посмотрел в лиловое предзакатное небо, на начинающий темнеть молчаливый строй таёжных елей, стремительно синеющую снежную поляну с протоптанной цепочкой следов. От чего я бегу? Что хотел доказать? Кому? И тут что-то сдвигается в моем сознании, и я вновь слышу Её голос:
“вижу тебя чужой дикий сын
победил врагов моей силой ты
нет заслуги в том никакой твоей
ты бежал узнать не ждёт ли тебя во тьме
тот кого боялись все испокон веков
страж болот и лесов ночной
не от плоти он и не от земли
древний воин мой герой Ырынгхче”.
Я очнулся, когда уже совсем стемнело и обнаружил себя сидящим в протаяном снегу. То ли у меня был жар, то ли замедление сознание вызывало какие-то физические температурные эффекты, но фактом было то, что снег вокруг меня в радиусе полутора метров растаял, а одежда на мне чуть ли не парила. Я чувствовал – что-то происходит вокруг меня: сгущается воздух и клубится тьма. Тайга дышала живым теплом и ждала. Она ждала чего-то именно от меня, и я уже догадывался чего именно она хотела.
Конечно же я не хотел никуда бежать. Ещё три года назад, впервые установив контакт с Тайгой, и всё последующее за этим время ожидания и подготовки, я боялся только одного – не встречу ли на своем пути этого мифического, пугающего и беспощадного героя Ырынгхче. И вот я прошел весь путь. Я говорил с Тайгой, я поил её своей кровью и кровью моих врагов, но я никогда не чувствовал здесь присутствия кого-то другого. Никакой другой силы в Тайге не было. Но теперь я также чувствовал и то, что в Тайге теперь есть ещё кто-то, и мне не было страшно.
“О великая мать-тайга
больше я не чужой и не дикий сын
напитал я лоно даар-сы
в жертву я тебе отдал врагов
в илиигинэн ихтуохтара
страж болот и лесов я твой
древний воин-герой Ырынгхче”.
Ночи больше не было. Таёжные ели переливались всеми цветами, перетекали одна в другую, танцевали в пульсации силы. Под сугробами оживали невидимые пока ростки и прорезали снежное покрывало острыми тонкими перламутровыми лучами. Весна ещё не пришла невестой на брачное ложе, но в воздухе уже ощущался аромат её благовоний и жизненных соков: будоражащих, опьяняющих, призывных. Я поднялся на ноги и оглядел свое новое тело: искрящиеся доспехи, золото тончайшей кольчуги, бирюзовая кожа, как-будто всё так и было всегда. Я не чувствовал никакого беспокойства или тревоги. Я мог теперь замедлять и ускорять своё сознание с то же легкостью, что и дышать. И в зависимости от скорости восприятия я мог видеть и слышать во множестве диапазонов разных стихий, мог говорить с ними. Быстрый, как молния огонь; мимолетный, как дружеский поцелуй ветер; плавная, как музыка вода; тяжёлая, как раскаты грома земля – каждая стихия говорила, смеялась, пела о своём, но все вместе они приветствовали весну и меня – воина-героя Ырынгхче.