Порочный снег, автор: Ирбис, турнир №5 Опции

[Ябадзин]

Ингрид распахнула заиндевелые ресницы. Прозрачный синий взор заструился холодом в белесую пустоту. Пустота вливалась в пустоту. Душа Ингрид гудела немотой и бряцала, как пустышка, с тех самых пор, как спящая поняла, что ей не проснуться.

«Спи, милое дитя...» — доносился из недр воспоминаний бархатистый проникновенный напев с металлическими обертонами. Родной и невыносимый. Голос жаркой страсти и леденящего ужаса, от которого немота в душе затянулась в узел, покатилась тошнотой по горлу. Ингрид не помнила, кто пел, но помнила о чём.

«Грядёт метель — пробудит!
Ты мирно спи, пока...»

Веки Ингрид дрогнули, льдинки глаз ожили: заскользили по угрюмым изломам промозглых ветвей, спотыкаясь о посеревшие груды слипшегося снега, уставились в пунцовый горизонт. Метель успокаивалась. Зловещий зверь-ветер ещё пищал как затравленный где-то впереди, пока не скрылся за край земли от её взора. Небо над ней отяжелело и провисло, словно готовилось обвалиться.
Девушка не спеша подняла полы тяжелого суконного платья, сделала шаг, другой, неохотно ступая в порочный грязный снег. Брезгливо искривила губы. Подтянула подол повыше и устремилась на север в пунцовый горизонт, вслед за ветром, пробудившим её. Не останавливаясь, шатаясь и проваливаясь в сугробы, иногда по самые бёдра.

Длинные спутавшиеся пряди соломенных волос тянулись за ней зловещими шлейфами, заволакивая липкий снег.
«Спи... Спи...» — отдавалось в пустоте при каждом шаге. Немота в душе Ингрид обращалась рычанием, а льдинки глаз поблёскивали злобой.
Её преследовали видения, и она бороздила снег ещё усерднее. Были ли то забытые сны, или теперешние грёзы, влекущие слабое существо на север, вслед за песней, тревожащие неистовые ветры в пустоте?

Ингрид вдруг померещилось, что она ещё покоится в холодной постели и видит сквозь поморозь женщину, сидящую над ней, румяную и благоухающую. Женщина поёт. Изящно изгибая влажные розовые губы, старательно выводит каждый звук. Голос наливается силой, звенит и, вдруг, уходит в полушёпот. Иштана — кажется, так зовут красавицу-певунью — поёт проникновенно, чувствуя каждую ноту; медленно поглаживает соломенные волосы Ингрид, рассыпанные по снежной подушке. Голос струится бездонным ручьём, переливчатым и холодным:

— Спи, милое дитя,
Грядёт метель — пробудит!
Покорно спи, пока
Сарто Иштана люба...

Голос Иштаны дрогнул, когда румяные щёки обдало свежим ветерком. Иштана взглянула на бледные губы, покрытые тонкой коркой льда, пригляделась к неподвижным векам — ни шороха. Голос зажурчал снова, сплетая заклятье, а отрешённый взгляд устремился в темноту. Чувственные карие глаза, дышащие покоем и сладостью мгновение тому, налились страхом, но голос оставался проникновенным и стройным. Иштана взяла давно остывшую руку в свою горячую ладонь. Ингрид знала, что певунье нравится чувствовать пульсирующие толчки в собственных венах и ощущать неподвижность её руки. Это уймёт Ишино сердце, беспокойно колотящееся всякий раз у постылой колыбели.

— Спи, Ингрид, во снегах.
Холодом веки скуты.
Забвенное во льдах
Дитя, спи непробудно!

Спи средь плетней-ветвей,
Во дланях сновидений.
Пока грядёт метель,
Иштана страсть лелеет.

От этих последних строк Ингрид становилось мерзко в сонном забытьи. Теперь они доносились до неё из преисподней памяти в дурманящем видении. Она остервенело пробиралась сквозь мертвую белесую пелену. Медленно пробуждающееся сердце мелко дрожало от холода и сжималось в крошечный комок, когда, словно в бреду, перед ней проступало сладострастное лицо Иштаны.

Несчастная услышала за спиной хлопок, другой... Испуганно прижалась к снегу, прикрывая голову руками. Не успела — воронов клюв вырвал клок волос на самой макушке. Вор вывел круг и устремился прочь, на юг. Ингрид не вскрикнула. Оглянулась во след ворону. На снегу красовалась капля крови, чуть дальше еще... и еще... Девушка побрела по алому узору. Цепкий северный ветер тянул за ней свои лапы из-за горизонта, рвал полы платья, трепал непослушные волосы. Ингрид прижималась к снегу все ниже, пытаясь вырваться из его когтей. Пока зверь не устал и не ослабил хватку.

Выбежала на проталину, окинула хладным взором обнажённую землю, прикрытую кое-где умирающей травой. Промерзлая, чернеющая — это была всё-таки земля. Ворон-вор метнулся перед ней, задев щеку крылом, и пронзительно каркнул. К ногам серпантином опустился локон. Волосы кровоточили. Девушка поднесла их к лицу, учуяла запах собственной крови и лизнула её.

— Та первая была! — Пронеслось эхом за спиной. Ингрид обернулась. Иштана стояла прямо перед ней. Такая же румяная, как в сонном бреду, только немного грустная.

— Мама? — девушка испугалась собственного голоса.

— Та первая была, Сарто желал её, — прошептала Иштана так же певуче, как во снах. — Явилась я — вскружила, одурманила, поразила, увлекла. Разрушила все созданное, взлелеянное ею! Но она поклялась вернуться, собрать развеянное, отнять отнятое, лишь только подаренное им дитя распахнёт веки. Неужто, я отдам свое! — Иштана почернела. — Я сберегала песнью счастье от её метелей. Ты не должна была проснуться. Я ведь пела! — голос матери впервые не нащупал ноту, захрипел и оборвался. Щёки Иштаны запылали злобой. Из глаз сочилась смерть.

«Грядёт метель — пробудит...» — пролепетала мать, не размыкая губ, и вдруг исчезла.

Ингрид беззвучно сжимала в ладонях пучок заалённых волос. Ногти вонзались в тонкую кожу, но она не чувствовала боли. Вокруг простирались поля с пожухлой травой. Над пустошью кружили вороны.

Девушка упала на колени. Уперлась ладонями в жирную землю, почувствовала, как волнует слабое тепло, как освежает влага полуживых стеблей. Ей захотелось этой земли. Она воткнула бледные пальцы в грунт, поднесла горсть ко рту. Земля скрипела на зубах. Льдинки синих глаз таяли, пушистые ресницы одевались в росу, а бескровные щёки сладковато дразнились слезами. Земля казалась Ингрид очень вкусной. Она смотрела сквозь омытые роговицы на вороновы крылья и видела, как мрачными переливами в них играет свет.

Позади грудился порочный снег, но её путь лежал теперь на юг.