Петербургский комар Опции

[dvp]

Я встретил его случайно, хотя искал встречи и, можно сказать, караулил. В нашем скромном, но достаточно древнем городке, проходило мероприятие с громким названием Конгресс «Археология катастроф», и он был там «якорным» докладчиком.
Михаил Александрович вывернул из узкого проулка между старыми домами прямо на меня, я успел только внутренне обрадоваться такой удаче и торжествующе улыбнуться ему. Тут же подумав, что подобных улыбок узнавания насмотрелся он сколько угодно в последние полгода.

С места в карьер я попросил об интервью. Узнав, что газета местная — «Селигерский маяк», он строго взял с меня обещание прислать текст перед публикацией и согласился поговорить.
Мы присели на ближайшую скамейку.
Да, я давно обдумал вопросы, держал их в голове и вообще — был готов. Но, как и бывает обычно с людьми непростыми и не чиновными, по плану интервью не получилось.
Как-то незаметно мы перешли с историко-археологических проблем вообще к тому, что вокруг нас в частности.

На нашем осташковском «променаде» всё было характерно — полоса бульвара, выложенная тротуарной плиткой с новенькими скамейками, качелями, урнами. А два метра в сторону — и асфальта нет, лужи, обочина заросла репейником.
Он цветёт даже нарядно по-своему, светит бордовыми шариками наглых цветков — украшает, как может, короче. И дома вдоль бульвара — один через два заколочены, повреждены временем, брошены.
Я горячо посетовал на это. Знаменитый археолог, как мне казалось, смотрел снисходительно, слушая мои возмущённые жалобы, взгляд из-под тяжёлых век выражал опыт, умудрённость и как же это назвать — может быть наполненность другими временами или отягощение знаниями..? Теми самыми, от которых « многия печали»?

- Дорогой вы мой корреспондент…. Вы пока не понимаете до конца, что всему, каждому дому, каждой дорожке, необходимо быть нужной кому-то, востребованной. Быть в чьей-то жизни. Иначе-то как? Каждый ваш старый дом музеем не сделаешь, будь он хоть трижды достоин такого… По мне, так древние памятники Рима, которых там в огромном количестве и которые по отдельности — очень интересны и достойны внимания — вместе, в совокупности — довольно печальное зрелище. А в вашем Осташкове есть своя гармония, да-да… Возможно вам этого не видно, глаз замылился, но это так.

- Какая же может быть гармония в заколоченном доме? — воскликнул я возмущенно.

- В отдельном доме — никакой. Но общее впечатление от городка — уют, спокойствие, глубокая историчность… Были мы вчера с коллегами в вашей Ниловой пустыне. Милое местечко, пейзажное, а вспомнишь потом только котов, которых там очевидно любят. Потому что всё это косметика, поверхность. И среди блестящего, щеголяющего свежей краской, глаза так и ищут какой-нибудь уголок с отвалившейся штукатуркой, какой-нибудь потёк на стене — что-то живое и несовершенное… Потому что не любит душа совершенного...Не любит.

У меня наверное был такой обескураженный вид, что Михаил Александрович вдруг тепло рассмеялся.
- Ну-ну… Конечно я не призываю к «оставить всё как есть», ни в коем случае… Не берите в голову, я же уроженец Петербурга, нас с младенчества петербургский комар покусал… Этакий «Комар предыдущих времён»…. Печальную красоту заброшенности мы предпочтём любому новодельному ремонту… Я думал об этом. Почему так? Что за этим? Какие движения души стоят?… Почему посреди летнего дня и полного довольства, идёшь по какой-то из центральных улиц и вдруг как будто пахнЁт холодом зимы сорок второго и видишь не современную перспективу, а те сугробы и узенькую тропку, которая даже не тропа, а ямки — одна за другой... и даже ногу поднимешь повыше, чтобы в след попасть, не оступиться… Трудно такое объяснить, можно только почувствовать.
Он посмотрел на меня внимательно.
- Вы однажды попробуйте, постойте, закрыв глаза, у какого-нибудь старого дома. Может быть что-то и уловите… Но дом должен быть со всеми приметами времени. Понимаете, эта дряхлость — как чешуйки на крыльях бабочки. Пытаясь поймать бабочку, чтобы выпустить, нечаянно сотрёшь чешуйки — и всё, она не полетит. Так и эта облупившаяся краска - вздыбленная, как кракелюры старой живописи — замени, покрась — может быть и бабочка, да не та, и вообще не бабочка...а так. Одно название.

Он вздохнул, вспомнив очевидно что-то своё, и продолжил:
- Хорошая есть сентенция — всё познаётся в сравнении. Ваш горизонт событий не так широк, как у меня. В силу своей специализации я постоянно имею дело с предметами двухтысячелетней давности и понимаю, что это лотерея и удача и для нас и для того времени, которое вдруг показывает свой краешек, свои приметы, когда открывается слой давно прошедшего, утраченного. И то время словно восстаёт, словно начинается заново уже для других людей. И это настоящее чудо… Вот, к примеру, история с папирусами, найденными в большом количестве на вилле, которую так и назвали — «Вилла папирусов». Конечно, помимо того, что им без малого две тысячи лет, и они обуглились во время извержения Везувия, они - в свитках и развернуть их, прочесть — технически невыполнимая задача, хотя археологи прошлого старались. А теперь наука позволяет прочесть их, не разворачивая, не разрушая, технически — это фантастика, это было невозможно и немыслимо раньше… И сейчас мы можем понять и того, кто писал эти свитки и того, кто их заказал, и ту жизнь, которой жили эти люди… Вот… А ваш Осташков имеет все шансы в будущем засиять, просто сохраняйте память, это же было по меркам истории буквально вчера, буквально руку протяни и коснёшься прошлого.

Михаил Александрович поднялся, пожал мне руку и удалился по вечерней улице.
Я смотрел ему вслед…
В голове крутились обрывки фраз: «бабочка, чешуйки, кракелюры...буквально руку протяни..»
В оболочке разрозненных мыслей, словно в коконе, я двинулся к своему дому, вошёл во дворик, ноги почему-то сами понесли меня к сараю.
… Руку протяни, рука…
Ну конечно! Вот почему я отворил дверь в сарай и зашёл, не зажигая света.
Освещённая лучом заходящего солнца через крошечное оконце, на верхней полке белела «рука Ильича». Последние двадцать лет, это было её законное место - рука гипсовая, от небольшой скульптуры нашего самодеятельного ваятеля дяди Гриши Смешнова.

Он жил через два дома от нашего, работал электриком, а все свободное время лепил знаменитых людей прошлого — Гагарина, Ленина, Жукова, Павлова — кого считал достойными. Портретное сходство ему удавалось, головы были с живинкой, оригинальные, а тела — не очень, вечно выходила ошибочка с пропорциями. Но в Осташкове его любили, как любят таких чудиков в маленьких городках. Он ставил работы в скверике, небольшие — гипсовые, примерно в две трети человеческого роста — оно и недорого и убрать недолго, если что. Стояли, никому не мешали.
Но кое-кому попались на глаза в недобрый час.
Вечер, я шёл тогда со второй работы, только устроился вести краеведческую секцию в нашу школу, услышал возгласы, крики, какой-то глухой стук из сквера. Трое великовозрастных оболтусов кидали камни в смешновского Ильича, голова была на земле, грудь разбита, руки уже отломаны, следующим был бы Гагарин.
Между вандалами металась девчушка, я её знал, Оля, десятый «Б».
- Да перестаньте же! Не надо! — кричала она.
Парни только смеялись.
Конечно, я первым делом двинул в ухо самому ближайшему. Сбил с ног второго, а третий, ростом повыше меня и в целом крупнее, попытался отстоять своё право на хулиганство. В какой-то степени силы были равны — он явно чем-то борцовским занимался, а я старше и после армии уже. Дело кончилось полюбовно — у меня вывих лучезапястного сустава, у него два сломанных ребра. Но всё-таки остальных «смешновцев» мы с Олей отстояли, она привела помощь, вместе со мной сходила в милицию, проводила до травмы.
Короче, мы давно женаты, и сын в третьем классе. А руку сохранили «на память».
Да, не шедевры ваял дядя Гриша, и я не блестящий кавалергард из «Достояния республики», но что-то в душе восстаёт против бессмысленного разрушения. Восстаёт так яростно, что в тот момент я не думал ни о чём, ничего не взвешивал — стОят ли эти скульптуры риска здоровьем, надо ли мне это? Не было и времени размышлять.


Я снял «реликвию» с полки и провёл по ленинской деснице пальцем там, где место отлома — гипс охотно крошился при нажатии. Запах пыли и извести — словно тот же вечер.
А ведь всё могло быть не так.
В то время я был увлечён всерьёз Лилей - «Лиличкой» Платоновой, девушкой амбициозной и ветреной. Она считала себя реинкарнацией Лили Брик и желала соответствовать, в частности — собиралась в Москву. И я должен был ехать с нею, и вторую работу взял, чтобы не без денег ехать…

Над ухом запищал комар. И сел - сначала на гипсовую плоть, потом, одумавшись, на мою. Я хлопнул по нему и выронил ленинскую руку. Она упала на железные тиски и распалась облаком меловой пыли.
Я начал безудержно чихать, даже потерял ориентировку в пространстве, кажется, на какие-то миллисекунды, но вдруг понял, что стою не своём старом сарае, а на крымской дороге между скал.
Вокруг вольный ветер, запах можжевеловых зарослей и меловой пыли от машины, на которой от меня уехала Лиля. Уехала с другим, кто показался ей интереснее, перспективнее. А я просто дурачок, который пахал в Москве, как проклятый, чтобы соответствовать, чтобы вывезти любимую в Крым. О, господи… Нет! Нет! Время, что ты делаешь?! Мне не нужен этот печальный опыт!
Снова дунул ветер, и я снова чихнул до темноты в глазах.
Это что же — не было Оли, не было расколотого Ильича, я просто уехал с Лилей и это теперь моя жизнь?
Она же тогда сочла мою защиту смешновских статуй идиотской, и я понял, что мы совершенно разные люди и никакого общего будущего у нас нет.

Резкий скрип двери донёсся словно издалека, но вдруг резко приблизился, ввинтился в уши. Дверь открыла Оля!
И морок пропал. Я дома! Дома!

- Саша, ты что тут? Что домой не идёшь? — Оля зашла, увидела, что я снял с полки Руку. — Не вздумай выбрасывать! — воскликнула она.
- Ни в коем случае! - ответил я в тон и бережно вернул руку на место. — Ещё и в бронзе отольём! Чтобы никогда не раскололась...