№1 Звёздочка, Дуэль №31 Опции

[Аптекарь]

По выходным инженер ездил на Птичий рынок. Вставал затемно, неспешно собирался и долго трясся в пустом трамвае через весь город. Устроившись в конце вагона, клал на колени свернутый холщовый мешок, сцеплял замком жилистые руки и уходил в себя, рисуя в воображении очередного питомца.
«Что-то такое пушистое, но без умильности, чтобы не привязываться, не страдать душой. Какой-нибудь кролик... Глупый, безмозглый кролик. Черный, жирный, с горячими ушками. Килограмм на пять...»
Так он тешил себя в дороге, наблюдая, как рассвет преображает город. Солнце, еще бесформенное в утренней хмари, чудилось огромной пятиконечной звездой, венчающей всю его жизнь. Тяжелой, потускневшей с годами Красной звездой, которую прицепили ему на лацкан в восьмидесятом. Даже подумать страшно, сколько с тех пор прошло! Тут инженер мрачнел и, как ему казалось — с ненавистью, смотрел на дремлющую кондукторшу в оранжевом жилете.
«Порядка не стало! — ворчал про себя, нащупывая в кармане ланцет, завернутый в обрывок газеты (дважды он был обманут шустрыми молодцами на рынке, и с тех пор носил его с собой). — Распоясались, распустились… Андропова на вас нет!» — привычно заканчивал он и щурился, вспоминая встречу с всесильным председателем КГБ.
Идею, скажем прямо, позаимствовали у самураев: «камикадзе» — божественный ветер, несущий к цели полтонны пробуждающей любви. В тротиловом эквиваленте, с биологической системой самонаведения ракеты. Трепетный лепесток цветущей сакуры, падающий на гиперзвуке к громадине авианосца. Но с поправкой на святость и незыблемость человеческого подвига — все-таки не нацисты какие-нибудь! Ну а животные у нас и в космос летали...
Расписали привычно тему: старшим стал научный руководитель, депутат чего-то забытого и значительного, а соавтором записали его — молодого инженера, проделавшего все расчеты. И львиную долю практических экспериментов: пачкаться кому же хотелось! Разработок у побежденных нашуровали столько, что возиться с каждой перспективной темой не хватало рук. Завладеть секретами оказалось полдела, а вот использовать…
Инженер был из морщунов — категории людей педантичных и старательных, что зачастую возмещали недостаток таланта усердием. Напрягшись и сосредоточившись так, что напряжение ощущалось почти физически, он мог выдать за ночь техническое задание — выверенное и безупречное, однако ж работать такое изделие не могло никогда. Не хватало какой-то искры, божьего дара, той живительной легкости гения, которая никак не заменялась мастерством конструктора. Трофейные наработки стали для него поистине золотой жилой.
Звездочки идей и открытий иногда роняли в проект молчуны — жилистые производственники, с жесткими рабочими ладонями. Эти держались особняком, изъяснялись скупо — стесняясь, вероятно, нехватки образования, но презирая пролетарски втайне. Восхитительную в своей простоте и надежности подвеску гироскопа, над которой тщетно бились несколько лабораторий, принес один из этих скромных, немногословных молчунов, поразив всех.
Награду вручал сам Андропов, едва не заработав преждевременный инфаркт, когда увидел творение инженера. Накрыл ладонью взволнованное рукопожатие, сказал: «Спасибо, товарищ!» — и ушел на подгибающихся ногах, потрясенный достижениями советской науки.
После первых успехов наметились и проблемы, а потом как-то не заладилось у всей страны. Империя растворялась в жгучей слюне суверенитетов, вытекала — переварившись, в экспортную трубу, а электроника — хлынувшая встречным потоком, меняла приоритеты военной науки.
Хлебнув лиха в девяностые, инженер, видя вокруг разврат и сатанинские игры, перенес работу на дом. Препарировал помаленьку на кухонном столе. Списанную ЭВМ, заполнившую собой большую часть крошечной «однушки», обменял в родном институте на ваучеры — свой и родителей, тогда еще бодрых, и ругавших его за бестолковость.
Тихо вымораживаясь от одиночества, он резал, паял, проверял расчеты, словом двигал потихоньку науку, попутно научившись выделке шкурок, ну а мясо — оставалось даже на продажу. И вот теперь предстояло поставить жирную точку в этой затянувшейся истории. Золотая звезда вспыхнула в видении так ярко, что инженер зажмурился, переживая сладостный катарсис.
— Папаша, — прошелестел над ухом сиплый шепот, — собаку не купишь?
Потрепанный человек без возраста, с похмельной гримасой на лице, подмигнул заговорщицки. Усевшись рядом, он покосился на сонную кондукторшу и вытащил из-за пазухи лохматую собачонку. Беленькая, с черной звездочкой на лбу — она смотрела спокойно и доверчиво, поблескивая карими, почти человеческими глазами. Будто завороженный, инженер протянул руки, подхватил осторожно теплое тельце, и посадил собаку на колени, ощущая ладонями ровный стук её маленького сердца.
Похмельный страдалец забубнил что-то воодушевленно, распространяя вокруг невероятный букет ароматов, звал с собой «поправиться» — от чего инженер отмахнулся раздраженно: сунул, не считая, деньги в сведенные жаждой руки и, подхватив собаку, сошел на следующей остановке.
Проводив трамвай взглядом, инженер машинально оценил размеры и вес, деловито прикинул размещение в уже готовом, дожидающемся дома стартовом ложементе, но внезапно устыдился и спустил осторожно собаку наземь.
«Зюзя!» — всплыло в голове непонятно откуда.
Что-то непривычное, давно позабытое пробуждалось в тоскующей, одинокой душе.
— Зюзя! — повторил он вслух, собачонка завиляла приветливо хвостиком, закружила вокруг, словно радуясь знакомству, весело тявкнула и засеменила куда-то маленькими лапками, часто оглядываясь, словно приглашая следовать за собой.
— Стой! — закричал он испуганно, догнал в несколько шагов, склонился подхватить на руки, но внезапно упал — не понимая, что так отчаянно колотится изнутри в ребра.
Приподнявшись на локте, успел увидеть белый хвостик, исчезающий в подъезде через дорогу, невероятным усилием поднялся, и едва ли не на четвереньках — почти касаясь асфальта руками, бросился следом. Прохладная полутьма лестницы придала ему сил, в несколько скачков он одолел крутой пролет, подхватил замешкавшуюся беглянку и остановился, задыхаясь, у широкого окна.
Зюзя внезапно залилась истошным лаем, гулко разлетевшимся по этажам. Почти сразу откуда-то сверху донесся скрежет замка, кажущийся оглушительным в утренней тишине. В подреберье поселилось морозное жжение, навалились обида, невнятная ревность и злость. Инженер ухватил собаку за шиворот, сунул безжалостно в мешок, прижал к груди и застыл недвижимо, втянув голову в плечи.
Слыша позади торопливые шаги, вытянул шею и закричал притворно в открытую форточку:
— Петя! Петя, домой пора! Да что же за наказание, боже ты мой!
Слова наждаком царапали пересохшее горло, сердце билось страшно и гулко, уже не умещаясь в пылающей груди.
«Не отдам!»
Зажав в кулаке бритвенно-острый ланцет, он медлил, выгадывая время, чутко прислушиваясь к тишине за спиной:
«Только подойди...»
— Дяденька, — ударил по натянутым нервам детский голос. — Вы собаку не видели? Звездочку!
Инженер зажмурился, кусая нещадно губы, чтобы наружу не вырвалось ни капельки того липкого ужаса, что переполнял естество. Какая-то часть его, пронизанная невыносимым стыдом, рвалась наружу горловым хрипом, и он таки забулькал, закашлял, но ответил неожиданно ясно:
— Не видел...
Звездочка забилась нетерпеливо, но он ткнул ланцетом прямо через мешковину, коротко и безошибочно. Не оглядываясь, бочком отступил к лестнице и затопал негнущимися ногами, едва попадая на ступени, чувствуя, как растекается по животу горячая кровь.
Внизу, уже завидев прямоугольник выхода, он вдруг ощутил, как лопаются у него внутри какие-то ниточки: одна за другой, необратимо и страшно. Превозмогая дурноту, рванулся вперед — к свету, но упал и уже не поднялся, только ворочался беспомощно и безнадежно, пока не затих, так и не выпустив из сведенных судорогой рук, сорвавшуюся с неба звездочку.