Ночью больничный коридор выглядит как-то нездешне. Холодный, неживой свет ламп под потолком, кривой ряд каталок вдоль стены, возле дверей кабинетов — скамейки с дырчатыми железными сиденьями. В дальнем конце коридора, около лифта, свет выключен, там царит тьма, и лишь из приоткрытой двери ординаторской вырывается узкий луч света, но и он теряется, размазываясь в густом сумраке.
Из ординаторской доносится мягкий гитарный перебор, и тоненький девичий голосок нежно выводит:
Я очнулся рано утром,
Я увидел небо в открытую дверь.
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно, я буду жить1.
Капитолина Марковна перестала намывать пол и строгим взглядом окинула коридор. Шугануть, что ли, практикантов? Устроили, понимаешь, концерт… Ночью в рентгенологическом отделении только она полновластная хозяйка. Полуподвальный этаж, ни больных, ни врачей нет. И практикантов этих тоже не должно быть. И чего приперлись? Кто вместо них на постах дежурить будет?
Она прислонила швабру к каталке и решительно двинулась к ординаторской. Голосок зазвучал совсем уж умоляюще:
Я буду жить еще один день,
Я не смертельно болен.
Но я в лазарете, стерильный и белый,
И не выйду отсюда, пока не придет.
Капитолина Марковна вдруг засомневалась. А, может, ну их? Кому они мешают? И на гитаре играют хорошо, перебором. Не лупят по струнам всей пятерней, как сейчас принято. Она замедлила, было, шаг, но тут из темноты выдвинулся здоровенный черный котяра. У Капитолины Марковны от возмущения перехватило дыхание. Кот в больнице? Невозможно! Недопустимо! Она уже собиралась отправиться за шваброй, чтобы шугануть животное, но кот коротко глянул на неё, и она сбилась с шага. Кот презрительно повернулся спиной и по-хозяйски вошел в ординаторскую, напоследок как-то особенно мерзко вильнув задом с топорщившимся хвостом.
Голос сразу окреп, зазвучал сильнее и увереннее, к нему присоединился еще один, потом еще:
— Доктор твоего тела!
Отступать некуда, надо было выкидывать наглое животное, но Капитолину Марковну терзало нехорошее предчувствие. Да и песня звучала всё громче, в нее вплетались всё новые голоса:
— Мастер твоего дела!
Сердце Капитолины Марковны пропустило удар. Что-то, она еще не поняла, что именно, было не так. Неправильно. А голоса звучали всё громче, заполняя весь коридор, настойчиво лезли в уши:
— Тренер твоего духа!
Капитолина Марковна замерла. Она чувствовала, что прямо сейчас произойдет непоправимое, жизнь её навсегда станет другой, страшной и черной, и надо было срочно что-то делать, но никак не получалось сдвинуться с места. И тут грянуло:
— Писька твоего йуха!!!
Страшные слова пронеслись по коридору, отразились от стен, закрутились цунами и схлынули, оставив после себя лишь пустоту, холод и погибель.
Капитолина Марковна открыла глаза и огляделась. Всё тот же коридор, всё так же прислонена к каталке её швабра. Только свет ламп теперь режет глаза, да где-то на границе зрения мелькают быстрые тени. И жалобно звучит всё тот же тоненький голосок:
Я не буду лгать врачу,
Это было и раньше,
Мой приступ не нов.
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно, мы будем жить.
Долг требовал идти вперед, вышвырнуть мерзкое животное, отобрать гитару, разогнать студентов по постам. Но тут из приоткрытой двери высунулась кошачья морда, глянула презрительно, потерлась щекой о косяк, и была она уже огромная, размером с арбуз. И клубился за ней непроглядный мрак.
«Ничего, — подумала Капитолина Марковна, быстро возвращаясь к каталке, — ничего. Я еще найду на вас управу! Пусть не сегодня, но я покажу, кто тут хозяин». Взяла швабру, подхватила ведро и поспешила в другой конец коридора. Там дверь на лестницу, можно подняться на первый этаж, попить чайку с вахтером, успокоиться и решить, как отомстить ночным хулиганам. А сзади догонял гитарный перебор, и невыносимо нежный голосок аккуратно выводил:
Мы должны быть внимательней в выборе слов,
Оставь безнадежных больных.
Ты не вылечишь мир и в этом всё дело.
Пусть спасет лишь того, кого можно спасти.
Капитолина Марковна переложила швабру в левую руку и толкнула дверь. Потом потянула к себе. Еще раз толкнула. Бесполезно — дверь была заперта. Видимо, это конец. Выбраться из коридора невозможно. Конечно, в противоположном конце коридора тоже есть лестница, главная, и лифт, но как пройти мимо ординаторской, где хозяйничает эта зверюга? И голос. Он креп всё больше и больше, звучал уверенно, повелительно:
— Доктор твоего тела!
Мелькнула мысль: надо спрятаться. Затаиться, притвориться невидимой. Но ладонь будто прилипла к дверной ручке, сжала до боли, до судороги. И нарастал хор, три, пять голосов издевательски горланили:
— Мастер твоего дела!
Капитолина Марковна бросила ведро со шваброй и вцепилась в ручку двумя руками. Держаться, надо держаться, во что бы то ни стало. Эта ручка — якорь, который удержит её, когда весь мир провалится в тартарары. А вокруг всё ширилось, нарастало неостановимое:
— Тренер твоего духа!
Заполошно билось сердце, ручьями стекал пот, и ничего нельзя было сделать, только вжаться всем телом в спасительную дверь, втянуть голову в плечи, и принять страшный удар. И — окатило холодом, грянуло жутко, безудержно:
— Писька твоего йуха!!!
Медленно высыхал пот, начинало знобить. Всё просто: третьего раза она не переживет. Дрожащими руками Капитолина Марковна подобрала ведро со шваброй и побрела по насквозь знакомому, но сейчас такому чужому коридору. В душе — пустота, выжженная пустыня. И мир вокруг — стерильный, мертвый, в котором отчетливо раздавалось печальное:
Я очнулся рано утром,
Я увидел небо в открытую дверь.
Это не значит почти ничего,
Кроме того, что, возможно, я буду жить.
А куда денешься? Кабинеты закрыты, дверь на лестницу — тоже, коридор прямой, как стрела, стены ровные, никакой ниши, или хотя бы колонны, за которой можно спрятаться. «Вся как на ладони, бери голыми руками, — безнадежно сокрушалась Капитолина Марковна. — Вспомнит ли кто, пожалеет ли? Или только и скажут, что уборку не закончила? Да что той уборки осталось-то — кусок около рентгеновского кабинета, и туалет...» Туалет! Надежда, яростная, последняя, захлестнула Капитолину Марковну. Дверь в туалет недалеко от ординаторской, но проскочить можно. И она-то точно не закрыта!
А в воздухе разливалось тоскливое:
Я буду жить еще один день,
И будет еще одна пьяная ночь.
Как пыльная моль на подушку присела,
И не был я болен и не был врачом.
Есть еще время, есть! Прижимаясь к стене, Капитолина Марковна быстро просеменила до туалета, бочком протиснулась в спасительную тесноту и накинула крючок на дверь. Наощупь поставила в угол ведро со шваброй и села на унитаз ждать. А в коридоре нарастало:
— Доктор твоего тела!
И ещё громче:
— Мастер твоего дела!
И почти невыносимо:
— Тренер твоего духа!
Капитолина Марковна вцепилась в стульчак, зажмурилась, уже понимая, что подготовиться к этому кошмару всё равно невозможно. И грянуло тяжкое, смертное:
— Писька твоего йуха!!!
Капитолина Марковна оцепенела, зажмурившись. Перед мысленным взором её вставали картины, яркие, отчетливые. Она точно знала — всё именно так и происходит. Вот распахивается дверь ординаторской, и невыносимый, ослепительный свет изливается наружу. И вырастает в проеме он, и огнем пылает пасть его. И зелен глаз его, и вздыблен хвост его. Надменен взгляд его, и склоняется сущее под этим презрительным взглядом. И отверзаются пылающие уста его…
И тут в коридоре — не в бедной голове её, не в мыслях, а в коридоре, прямо за паршивой фанерной дверкой — загрохотал победительный рык:
— А где здесь сортир?!
Тело повело куда-то влево, навалилась тяжелая, ватная тишина, и Капитолина Марковна скользнула, наконец, в спасительный обморок.
------------
1 В тексте использованы стихи Ильи Кормильцева (почти), которому автор приносит самые искренние извинения. Автору, правда, очень жаль, что так получилось.
