Здесь у нас, в Зулленберге…
Я вошел в Красный зал и остановился, привычно ловя на себе женские взгляды. Десятка два женщин – в основном, одиноких скучающих сорокалеток, бродило по залу, разглядывая картины Караваджо. Точнее, всего одну картину - «Мальчика, укушенного ящерицей», изготовленную в сорока экземплярах и развешенную по всем стенам. Предварительный этап выставки-аукциона: угадаешь среди этих копий подлинник и можешь принимать участие в торгах.
Я увидел ее на противоположном конце зала, у служебного выхода. Ее трудно было не узнать – как мне ее описали. Серебристые волосы - явно парик, одета в черную обтягивающую форму Исследовательского экспедиционного отряда. На рукаве три нашивки в виде красных чаш. Три рейса на Землю! Крутая баба. Длинный шрам тянулся у нее по щеке к глазам, закрытым большими темными очками, и заканчивался на лбу.
Она сделала мне еле заметный знак рукой.
Я направился за ней, следуя узкими и запутанными коридорами Выставочного центра. Весь путь она молчала, не оглядывалась, не улыбалась и не пыталась кокетничать. Меня это несколько удивляло. Суровая сучка. Может, лесбиянка? С таким изуродованным лицом было бы немудрено.
Достав из кармана своей черной куртки ключ-карту, она открыла дверь в кабинет с табличкой «Младший администратор» и пропустила меня вперед. В тесном полутемном помещении стояло несколько столов и стульев. В углу мрачно возвышался железный сейф. На ближайшем ко мне столе были аккуратно разложены предметы: книга с полуоторванной обложкой – Дюма «Приключения трех мушкетеров», несколько журналов «Рыбалка и охота», старая трубка для курения табака, и наручные механические часы – кажется, не работающие.
- Не радиоактивно? – со смешком выдавил я. Не то, чтобы я боялся, но черт его знает…
- Нет. Все вещи прошли обработку.
- За книгу четыреста… За журналы шестьсот. За все остальное – триста, – начал я торг.
- Нет. За книгу шестьсот. За журналы – тысячу. За все остальное пять сотен…
- Хорошо, - я решил уступить. Из уважения к ее шрамам.
Согласно кивнув, я с волнением взял книгу в руки. На ее коричневой обложке светились золотистые выпуклые буквы, чуть затертые читательской рукой. Рукой человека, которого уже полсотни лет как не было в живых…
И тут я увидел на другом столе … - коньяк! Самый настоящий! С Земли! Как же я его сразу не заметил!? Пузатая небольшая бутылка с оранжево-желтой этикеткой, наполненная янтарной жидкостью, впитавшей в себя свет. Казалось, от этой бутылки исходит тепло…
- Нет! - бросила она, увидев, что я потянулся к коньяку. – Это… Это для моего мужчины.
Какого мужчины?
Старуха! Тебе ведь, наверное, уже за тридцать...
Я подошел к ней и положил руку на бедро, заставив ее беспомощно вздрогнуть. Потом повернул ее к себе спиной и чуть нагнул, запуская ей руку между ног. Она не сопротивлялась, безвольно опершись о стол.
Прижавшись сзади, я уловил слабый аромат ее духов. Этот запах неожиданно заставил меня вспомнить… Римму. Так, кажется, ее звали. Четыре года назад я привел ее на окраину города, на Площадь Разводов и согласно нашим традициям громко произнес: «Ты мне больше не жена».
Похоже, эта холодная сучка из экспедиционного отряда пользовалась теми же духами, что и одна из моих бывших жен – седьмая, что ли по счету.
Я сделал свое дело быстро, резкими толчками, заставляя ее трястись вместе со столом. Она даже ни разу не застонала, вызвав у меня мимолетную злость.
- А ты – ничего, детка! – прошептал я ей на ухо, придавая голосу обманчивую нежность. – Может, встретимся как-нибудь еще?
Кажется, она все-таки кончила…
- Я возьму? – спросил я, застегивая ширинку и прикасаясь к чудесной бутылке...
- Да, - хрипло прошептала она, начиная приводить себя в порядок. Ее движения были замедленными, она казалось пьяной, заставляя меня торжествовать – коньяк мой! – Я сама все уложу.
Я протянул ей наличность – две чип-карты номиналом в оговоренную сумму – почти треть моего месячного жалования.
Неожиданно погас свет.
- Что это?
В темноте я слышал лишь шуршание – она укладывала купленную мной контрабанду в портфель, который я принес с собой.
- Не знаю… Возможно, что-то с проводкой… Или что-то случилось на энергостанции, - как-то невнятно пробормотала она.
Свет снова зажегся, гася волну беспокойства, охватившего меня. Она протягивала мне портфель с выпирающими боками, набитый почти бесценными для меня предметами.
Земной коньяк!
«Три мушкетера»!
Сегодня меня ждал прекрасный вечер подшофе, со старинной книгой в руках… Черт возьми, позавидуйте мне!…
Зазвонил мой мобил – на дисплее возникло лицо Ирмы - моей второй секретарши. Шестнадцать лет, дойки упругие, как... Как мячики.
Ирма… Ирмочка… Моя сладкая девочка…
- Господин исполнительный директор! Совет Учредителей соберется на очередное заседание через полчаса…
- Иду, моя радость! Иду!
Он ушел, оставив меня в тоске и в отвращении к самой себе – почему я не убила эту лысеющую самоуверенную мразь. Он ведь даже меня не узнал. Я могла прикончить его одним ударом – как вонючего лишайного прыгуна на радиоактивных земных руинах…
Хотелось быстрее в душ, чтобы смыть с себя всю эту грязь.
Но сейчас было не до этого.
Я вышла за ним из здания, провожая его взглядом. Он спешил к дорожкам эскалатора, везущего редких утренних прохожих на верхний городской ярус. Он улыбался и приветливо вертел головой, - похоже, радовался, как мальчишка. Никаких сомнений, что он уже забыл обо мне. Выкинул из головы, как ненужный мусор, бессмысленно отягощающий его память. Память успешного делового человека.
На мгновение я снова почувствовала желание его убить. Вытащить игломет и прошить очередью его широкую спину. Но нет. Я убью его – но убью по-другому.
Достав из сумочки на поясе мобил, я набрала номер Материнского Совета – отдела Общественной Морали.
Сигнал вызова приняла женщина-инспектор – седая, лет пятидесяти пяти или шести, с чуть заметными морщинками вокруг глаз и усталым лицом. Она смотрела на меня так, словно уже заранее знала, что я сообщу.
- Здравствуйте. Я хотела бы выдвинуть обвинение.
- Представьтесь, пожалуйста…
- Римма Тампир. Ветеран Третьего Исследовательского экспедиционного отряда. Офицер в отставке.
- Слушаю вас...
- Я хочу выдвинуть обвинение против Пауля Рильского. Я сообщаю вам, что он незаконно распространяет контрабандные предметы с Земли…
Женщина-инспектор чуть улыбнулась:
- Ну, деточка, то, что вы говорите, конечно, интересно, но вряд вызовет какие-либо действия со стороны Материнского Совета. Мы, конечно, проверим господина Рильского, и изымем все контрабандные вещи, если таковые найдем, но на этом и все…
- Но я говорю не об обычной контрабанде, а о запрещенной…
- Поясните, что вы имеете в виду.
- Пауль Рильский тайно поддерживает однополые связи. У него при себе хранятся предметы с Земли. В частности, порнографические журналы, пропагандирующие эти противоестественные склонности.
Женщина-инспектор нахмурилась.
- Это серьезное обвинение. Если ваши слова окажутся правдой, вы знаете, чем это ему грозит?
О, да – я знала! Как минимум, полгода в Коррекционном Центре. А если Коррекционный Центр не поможет, то тогда одно – аннигиляционная камера. «Такие» в городе не нужны. Но даже если Пауль избежит Коррекционного Центра, то отмыться от этого скандала он уже не сможет. Никогда. Осуждение Материнского Совета нельзя проигнорировать. Даже мужчинам. Его успешной карьере конец. Мусорщик… Он станет одиноким грязным мусорщиком, у которого никогда больше не будет сытой шикарной жизни, ни друзей, которые захотят пожать ему руку. А что касается баб, то… То если они у него когда еще и появятся, это будут старые толстые шлюхи из общаги в 13-ом районе - районе Переработки и Утилизации.
- На всякий случай, хочу спросить, у вас есть свидетели аморального поведения господина Рильского?
- Да. То, что я сказала, может подтвердить Ирма Вергольц, его секретарша. Она…
- Достаточно. Это позже. Наши инспектора сейчас выедут. Мы проверим сообщенную вами информацию…
Я не заметила, как вонзила ногти в ладони. Чуть не до крови. Холодная радость, наконец, затопила меня. Я сама запихнула ему в портфель эти грязные журнальчики - когда помогавшая мне Ирма, фригидная, равнодушная к сексу, и уже уставшая от его каждодневных домогательств, вырубила свет на всех этажах. Эти журнальчики я нашла в последней экспедиции на Землю, копаясь в руинах Стокгольма…
Тебе конец. Да, Пауль, конец…
Как ты однажды сказал: «Здесь у нас, в Зулленберге… В странном городе на Луне. Где на одного мужчину приходится десять голодных баб. Десять ревнивых, страдающих сук…»
На Яндекс дзен:
https://zen.yandex.ru/media/rozov/zdes-u-na...7e4d000a8fcc147