Грустная баллада для пхачича
— Телевидение — это колосс, твою мать. Это совесть нации, б***ь. А ты мне подсовываешь чемпионат по метанию замороженного тунца.
Главред опрокинул в себя остатки «Рэд булла» и уткнулся в экран, на котором мельтешили десятки, сотни разноцветных квадратиков. Они были похожи на кислотные плашки с орденами или на бразильские фавелы с высоты птичьего полета. «Рейтинг», — подумал я, поежившись. Священная корова, перед которой падают ниц даже сильные мира сего в кабинетах с пятью телефонами. Наступившую благоговейную тишину нарушал только святотатственный скрип колесика скроллинга. Мы со спортсменом Виталиком не нашли ничего лучше, чем ретироваться.
— Я че-то не понял, — шепнул он мне на выходе из кабинета, — брать тунца или не брать?
— Эй, Слава КПСС, вернись, — окликнул меня шеф.
Это был плохой знак. Во-первых, в коморку Липского уже спешила гостевой продюсер Настя Саввина. Значит, сейчас будут летать перед итоговыми новостями, а я вышел в дневную смену и на вечер не работал. Во-вторых, главред назвал меня по имени (хоть и с добавлением дурацкого прозвища). Приступы вежливости у него случались аккурат перед радикальным ухудшением редакционной обстановки. В третьих, неделя-то была не моя, просто просили подменить. А как известно, по закону подлости…
— Дверь закрой, — сказал голова и развернул монитор. — Видел это?
Простыня с рейтингами пропала, и я окунулся в океан открытых вкладок, баннеров и диалоговых окошек с перепиской. В том месте, куда указывал Липский, еле различимо плавало лицо Жириновского в папахе. Ну, конечно. Предвыборный ролик с ослом, примета времени. Шел февраль 2012-го года...
— Мы хотим получить его к завтрашнему вечеру, — сказал Липский.
У меня отлегло от сердца. Так просто? Синхрон с Жириновским? А даже если и в студию — тоже невелика беда. Чтобы не продешевить, я сделал озабоченный вид.
— Владимир Вольфович сейчас нарасхват, сами знаете. Если вы хотите…
— Не его, а ЕГО, — сказал Липский и ткнул пальцем в монитор.
— Жирика мы сами достанем, — в кабинет зашла гостевой продюсер Настя Саввина. — С тебя — осел. Мы хотим их свести в эфире.
— Прекрасно. Значит, вы хотите, чтобы я натянул на голову чулок, поехал на Рублевку и…
— Не на Рублевку! В Адыгею.
«Воды гею?» — чуть было не спросил я, но вовремя спохватился. Перед мысленным взором возник школьный класс географии и рваная карта на стене. Но Адыгея возникать упорно отказывалась. Мое фирменное хладнокровие дало сбой, и я беспомощно уставился на Саввину.
— Село Хамышки, — сказала она деловито и протянула мне распечатку. — В пятидесяти километрах от Майкопа. Поедешь через Краснодар.
Я взял листок и погрузился в географические изыскания. Странно. Никакого осла на карте не было. Главред встал со стула, что случалось нечасто, и подошел ко мне.
— Вольфович решил перестраховаться и увез этого, как его… Прохера на другую свою дачу, адыгейскую, — сказал Липский и вдруг положил мне руку на плечо. — Старик, выручай. Больше некому. У нас все подвязаны: защитники животных уже согласились взять на себя ответственность за кражу… Эээ, аренду осла. Политтехнологи придут, будут рассуждать об этике предвыборной гонке. Шоу маст гоу он, ты же знаешь. Мы в долгу не останемся, — и он кивнул гостевому редактору. Настя вытащила пухлый конверт и потрясла им перед моим носом:
— Билеты. Командировочные. Половина гонорара. Вылетаешь через два часа.
На выходе из кабинета ко мне подлетел спортсмен Виталик. Вцепившись в мой рукав, он почти простонал:
— Ты не спросил?
— Что?
— Брать мне тунца или не брать?
=:Л =:Л =:Л
Ухватившись за край кирпичной ограды, я пытался в просветах колючей проволоки высмотреть, есть ли на территории охранники. План был такой: перелезаю через забор, нахожу осла и вывожу его через главный вход, где ждал фургон. Водитель был обработан еще в Краснодаре. И вот теперь я вплотную приступал к выполнению пункта «А» — перелезть через ограду.
— Стоять, этот, ни с места!
Я повалился на землю и обернулся. Моему взору предстала картинка из школьного атласа народов мира: черная войлочная бурка, шаровары, папаха, пышные усы и брови. Правда, не припомню, чтобы эту народность изображали с ружьем наперевес.
Не сказать, чтобы внутреннее убранство этого дома было каким-то очень уж адыгейским. Ни клеенка с подсолнухами, ни торчащая из покрывала вата, ни алюминиевый умывальник системы «рукомойник» не намекали на национальную принадлежность хозяина. Исключением могла служить разве что резная трещотка, висевшая на стене.
— Пхачич. Национальный адыгский музыкальный инструмент, — сказал дед, уловив направление моего взгляда.
Я отряхнул с себя грязь, налипшую, пока горец вел пленника по лесу в село Хамышки, и осторожно сказал:
— Пхачич — это очень хорошо, но что вы собираетесь с нами делать?
— Сядем, поговорим, — улыбнулся он и снял папаху, обнажив слипшиеся седые волосы. — Меня, этот, дед Джамбот звать.
Напрочь забыв про конспирацию, я промямлил имя.
— Осел? — спросил хозяин бытовым тоном и, высвободив руки из-под бурки, стал скручивать папиросу.
— Кто?!
— Ясно. Осел ищешь, — кивнул хозяин и добавил: — Уже третий за сегодня.
Я бессильно опустился на диван. Ну, конечно, этого нужно было ожидать. Журналисты не приходят поодиночке. Горец сунул в зубы самокрутку и чиркнул спичкой.
— Сначала, этот, НТВ. Потом Лайфньюс. За что так осла беспокоить? Бедный Прохорбек!
— Прохор, — поправил я машинально.
— Что ты мне говоришь? Что я, не знаю, как моего осла зовут?
Глаза у меня округлились, а волосы на голове приняли форму национального адыгского музыкального инструмента пхачича.
— Это Жириновского осел.
— Был Жириновского, стал деда Джамбота, — засмеялся горец. — Охранники, этот, идиоты. Думали, обычный зверь, продали за три мула. Новости смотреть надо, — и он указал костлявым пальцем на окно, как будто именно там он смотрит новости.
Сквозь грязное стекло я увидел ЕГО. Бурая шкура, белое пятно на носу и рыжеватый клок шерсти на холке. Перед глазами встал ролик из Ютьюба. Ожидая рейса в аэропорту, я посмотрел его раз двадцать подряд — и теперь готов был поклясться, что у сарая топтался тот самый Прохор.
Скрестив пальцы за спиной, я тихо-тихо спросил:
— А двум другим вы об этом говорили? Про… Прохорбека?
— Еще чего! Дед Джамбот мараться не станет. Прогнал взашей, шесть снаряд выпустил.
— А меня почему не прогнали?
Хозяин вынул папиросу, посмотрел прямо на меня и оскалил дюжину золотых зубов.
— Снаряд кончился.
=:Л =:Л =:Л
Уговор был прост. Дед позволит ослу выступить по ТВ, но с двумя условиями. Во-первых, хозяин везде должен сопровождать своего питомца. Ну, а второе условие было с пятью нулями. Так что «неискушенное дитя гор» — это было не про нашего нового знакомого. Дед знал, что спрос на Прохорбека сейчас очень высок и не хотел продешевить. Мои предшественники, судя по всему, просто сделали Джамботу не слишком выгодное предложение. Пересчитав командировочные, я понял, что придется залезть в собственный гонорар, но делать было нечего.
По пути в Москву мне посчастливилось кое-что понять про себя. Раньше я считал, что самый ненавистный звук на свете — это соседская дрель. Теперь же стало понятно, что по сравнению с пхачичем дрель — это просто арфа. Дед Джамбот самозабвенно трещал всю дорогу. Если в начале пути он еще делал перерывы, чтобы сообщить, какую адыгейскую речку мы в данный момент проезжаем (названия были сплошь выдающиеся, вроде Бзыха, Цица и Мутный Тепляк), то в середине и особенно на подступах к столице концерт не прекращался ни на секунду.
— Ну что? — крикнула Настя Саввина, когда я, уставший и осатаневший от пхачича, влетел в павильон.— Привел? Двадцать минут до мотора!
Не дождавшись ответа, она выбежала в дверь и тут же вернулась обратно, радостно сияя.
— Привел?? — раздался голос Липского. Он должен был вести вечернее шоу в прямом эфире, поэтому уже был в костюме и с тональным кремом на лице. Настя кивнула. Как будто в подтверждение ее слов из-за двери послышался упрямый ослиный крик. Главред посмотрел на меня так, будто он уже поставил все свои деньги на то, что я облажаюсь.
— Вот сукин сын, — гаркнул он и захохотал. «Похвала из уст босса», — подумалось мне. — «Будет, что рассказать внукам».
— Как настоящий, — шепнула Саввина, еще раз выглянув из павильона.
— Что значит как? — прохрипел дед Джамбот и вышел из темноты. Настя ринулась к гостю и со сверхъестественной сноровкой нащупала его локоть, спрятанный под буркой. Был у нее такой профессиональный навык. Она бы даже у колобка в темном лесу могла найти локоть. Липский со всей доступной ему вежливостью (то есть молча) поздоровался с горцем, и нашего человека-папаху увели в гримерку.
— Тащите осла скорее, — бросил главред, уходя.
Только тут я заметил, что стены коридора, ведущего в студию, были живые. По всей его длине стояли люди. Боже мой, а я и не знал, что у нас в редакции столько сотрудников. И все как один — интересуются ослами.
Прохорбека кое-как втащили в павильон и стали проталкивать по живому тоннелю, как еду по кишечнику. У меня по телу уже начала разливаться приятная сонливость. Теперь-то уж беспокоиться было не о чем, мои акулы получили себе осла на закуску, я спасен.
— Назад! — крикнула Саввина из конца туннеля. — Жирик подъехал. Уберите осла к чертовой матери!
— Что значит «уберите»? — взревел дебелый постановщик Матвей, активнее прочих пихавший осла. — Мы только его достали.
— Они не должны встретиться! — прошипела Настя.
— Как, — растерялся я. — А зачем мы его?..
— В эфире! Они должны встретиться только в эфире! Не раньше!!!
Матвей, вложив во взгляд всю ненависть, на какую был способен, обошел осла и стал кантовать его в боковой коридор, в сторону склада.
И тут начался человеческий потоп. В дверь хлынула компания из десяти или двадцати человек, половина из них в черных очках. Из центра этого улья послышался знакомый базарный треп.
— Сколько можно ждать? Полчаса маринуют! Совсем стыд потеряли… — разорялся голос. Это было похоже на проходку боксера перед боем, когда он накачивает себя адреналином.
Саввина попыталась протиснуться внутрь организма, чтобы схватить гостя за локоть, но компания, к ее ужасу, вдруг пошла в противоположном направлении. Как раз туда, где Матвей пытался спрятать Прохора.
— Стой, не туда! — заорала Настя, но было уже поздно.
— Так, а это что такое? Это что за осел? Какой к черту Прохор? Самозванец! Мы в зоопарк пришли или на телевидение? —казалось, голос Жириновского записали на диктофон и ускорили в два раза.
— Хватайте его за обшлаг и в студию, — угрожающе процедил Липский, выросший за спинами. Насте наконец удалось протиснуться к ВИП-гостю, и она принялась его увещевать.
— Вон отсюда! Чтоб я еще хоть раз… Осла хотели в эфир? Вот и будет вам осел! Жириновский, конечно, идиот, но не настолько же! Не трогайте меня…
И людской суп стал выпирать из-под крышки павильона. Главред, не жалея своего прекрасного пиджака, тоже продрался к телу, и теперь они с Саввиной на два голоса умоляли Владимира Вольфовича сменить гнев на милость… Но тот уже включил форсаж. Его было не остановить.
Весь бульон выкипел, и наступила зловещая тишина. Если бы наши с Хижняком челюсти могли бурить землю, они бы к этому моменту уже достигли грунтовых вод.
— Куда осла-то? — пробасил Матвей.
Дверь павильона открылась, и в нее вошел сам Дьявол.
— СВОЛОЧИ, — страшно прошептал Липский, снимая порванный пиджак. — Я ВАС… Я ВАС…
И он пошел на меня. Я почувствовал себя одновременно Трусом, Балбесом и Бывалым перед несущимся автомобилем. Главред будто прошел сквозь меня, как ледокол, и тяжелым шагом проследовал в гримерку.
— ОСЛА, — зашипела спина, и Матвей вместе с другими принялись торопливо толкать Прохорбека по коридору.
Я понесся в студию. Дед Джамбот уже спокойно сидел за общим столом, о чем-то мило беседуя с Маратом Гельманом. Рядом с ними активно жестикулировала какая-то дама со значком PETA на отвороте пиджака. Липский тяжело опустился в кресло ведущего, натянул маску доброжелательности и отшутился по поводу исчезновения Жириновского. Режиссер по громкой связи попросил гостей раздвинуться, чтобы отсутствия политика никто не заметил. Но одно место, прямо напротив шефа, по-прежнему угрожающе пустовало. Вместо стула там лежали деревянные нары. «Могли бы и подушечку положить», — подумал я.
— Минутная готовность, — раздалась команда по громкой связи.
Я влетел в эфирную аппаратную в тот самый момент, когда 19:59:59 на часах сменилось двойкой и шеренгой нулей, а Липский на главном мониторе поприветствовал зрителей со смесью душевности и наглости на лице (результат многолетних тренировок). Но сегодня что-то было не так с его глазами. Кажется, будто в их глубине затаился маньяк, жаждущий крови.
Мы с Настей пулей вылетели из аппаратной, в два прыжка преодолели расстояние до студии — и нашему взору предстала самая странная и удивительная картина, которую мы когда-либо видели.
Осел находился прямо за камерами. До заветного стола в круге яркого света ему оставалось каких-то семь метров. Прохорбека пытались сдвинуть с места 15 (пятнадцать) человек. К обливающемуся потом Матвею присоединилось абсолютно всё трудоспособное мужское население редакции: другие постановщики, осветители, свободные операторы, курьеры, электрик Тимур, охранник дядя Саша. Спортивный редактор Виталик просунул руку между ног двух дизайнеров-графистов и зачем-то держал животное за кисточку на хвосте. Это как если бы он подталкивал заглохшие жигули, держась за антенну. Вся ватага невыносимо пыхтела, сопела и кряхтела, вызывая самые неуместные ассоциации.
Но осел стоял насмерть.
Лицо Липского надо было видеть. Я никогда не подозревал в человеческой мимике такой глубины внутренней драматургии. Его брови, ноздри, уши и желваки исходили мелкими, еле заметными волнами, скальп подергивался, а пальцы тряслись и плясали, как будто играли джазовую версию похоронного марша. И при этом главред — надо отдать ему должное — продолжал как ни в чем не бывало читать суфлер и представлять гостей. Это, кстати, тоже было непросто, потому что все приглашенные вывернули шеи и пялились на буффонаду с ослом, еле сдерживая смех. Когда пришла очередь представлять Прохорбека, Липский находчиво сострил, что, мол, осел спешит по пробкам после интервью на радио, а пока можно начать дискуссию.
Удивительно, но самого деда Джамбота сложившаяся ситуация, кажется, полностью устраивала. Я пару раз показал ему знаками, что он не получит ни гроша, но он то ли не понимал язык жестов, то ли внезапно потерял к деньгам интерес.
В последующий час осел не сдвинулся ни на метр. Он вышиб копытом зуб электрику Тимуру, до крови покусал охранника дядю Сашу и ухитрился выпустить газы прямо в нос спортсмену Виталику (впрочем, учитывая его положение в этой многофигурной композиции, исход неудивителен). Он привел к дополнительному выбросу в атмосферу Земли около 40 куболитров отборного русского мата. Он вызвал скоропостижную смерть более 17 миллионов нервных клеток, около 20% из них — в голове одного-единственного главреда. Он заставил многих в этот день кардинально переосмыслить вопрос о том, обладают ли домашние животные полноценной личностью.
Но он не вошел в кадр.
=:Л =:Л =:Л
Про телевизионщиков шутят: совесть у них тоже болит, только боль эта фантомная.
После того эфира я впервые явственно ощутил, что совесть у меня все-таки есть. Но не потому, что получил нагоняй от Липского. Шоу прошло с довольно хорошими рейтингами, а история про строптивого парнокопытного гостя имела оглушительный успех в тусовке.
Смешно сказать, но мне было совестно перед ослом. Он был достоин уважения гораздо больше меня. Я понесся в нелепую командировку по первому зову главреда и вообще проявил себя существом достаточно безвольным. Но осел… Он не хотел идти в эфир — и он туда не попал. В ту тяжелую предвыборную годину он, похоже, был единственным, кто оказался защищен от медийной горячки.
Вот это я понимаю — колосс!
Потому что смогла почитать текст без всяких ассоциаций как просто рассказ. И, думаю, если его будут ещё читать другие люди, которые точно так же не в курсе, то восприятие будет аналогичным.