Звучит угрожающе.

Аптекарь, если это написали вы... Прошу считать меня коммунистом, как когда-то говорили.

Нет. Я хотел поставить смайлик (вернее, этого хотело моё подсознание), но передумал.

Зато когда я участвовала мне ничего не давали...
Есть в ваших словах правда, я могла бы написать такую героиню, у меня даже сердце ёкнуло, настолько она мне близка.
А ещё она похожа на героиню Фелиде, вот хоть убейте.


К сожалению, дорогая Агния, это не ирония, это склероз - перепутать Осинку с Берёзкой))
Зато иллюстрацию Ктгана помню, так и стоит перед глазами.

Кого? Откуда? С чего? Почему? Чем?...
У меня не получается описывать женские переживания. Не знаю, как они выглядят. А в общем доступе только стереотипы

Дайте поспать маньякам, выходной ведь

Я имела в виду, что вижу вас такой, как героиня этого рассказа. Всё равно, мы невольно даём героям какие-то свои черты.


Ничего, отоспитесь после дуэли, маньяки. Кто доживёт...

Не-не, я поулыбалась) Кэтэган - талант)) Я тоже помню.

Входной

Ничего общего

Никто не хочет быть пешкой, все в королевны норовят...

Такое неявное приглашение в гости...А вы кого больше любите, мальчиков или девочек? Я и тех и других... готовить умею

С героиней ничего общего )
А разница между фигурами не так велика. Всеми кроме одной могут пожертвовать

Только девочки

Ну вот не надо постоянно на Пушкина ссылаться, у нас ведь проза... жизни
А что это беленькое у него в руках чернеет?

Две пешки стояли друг напротив друга, лоб в лоб, они могли коснуться друг друга, могли обменяться ничего не значащими словами, могли просто тихо гордиться собой, гордиться тем, что вот они, простые пешки, обозначили собою ту главную ось, вокруг которой будет теперь разворачиваться вся игра. Но они ничего не могли сделать друг другу, они были нейтральны друг к другу, они были в разных боевых измерениях – маленький желтый бесформенный Ван с головой, привычно втянутой в плечи, и плотный, по-кавалерийски кривоногий мужичок в бурке и в папахе, с чудовищными пушистыми усами, со скуластым лицом и жесткими, слегка раскосыми глазами.
Снова на доске было равновесие, и это равновесие должно было продлиться довольно долго, потому что Андрей знал, что партнер его – человек гениальной осторожности, всегда полагавший, что самое ценное – это люди, а значит, Вану в ближайшее время ничто не может угрожать, и Андрей отыскал в рядах Вана и чуть-чуть улыбнулся ему, но сейчас же отвел глаза, потому что встретился с внимательным и печальным взглядом Дональда.
Партнер думал, неторопливо постукивая мундштуком длинной папиросы по инкрустированной перламутром поверхности столика, и Андрей снова покосился на замершие ряды вдоль стен, но теперь он уже смотрел не на своих, а на тех, кем распоряжался его соперник. Там почти не было знакомых лиц: какие-то неожиданно интеллигентного вида люди в штатском, с бородами, в пенсне, в старомодных галстуках и жилетках, какие-то военные в непривычной форме, с многочисленными ромбами в петлицах, при орденах, привинченных на муаровые подкладки… Откуда он набрал таких, с некоторым удивлением подумал Андрей и снова посмотрел на выдвинутую вперед белую пешку. Эта пешка была ему, по крайней мере, хорошо знакома – человек легендарной некогда славы, который, как шептались взрослые, не оправдал возлагавшихся на него надежд и теперь, можно сказать, сошел со сцены. Он, видно, и сам знал это, но не особенно горевал – стоял, крепко вцепившись в паркет кривыми ногами, крутил гигантские свои усы, исподлобья поглядывал по сторонам, и от него остро несло водкой и конским потом.
Партнер поднял над доскою руку и переставил вторую пешку. Андрей закрыл глаза. Этого он никак не ожидал. Как же это так – прямо сразу? Кто это? Красивое бледное лицо, вдохновенное и в то же время отталкивающее каким-то высокомерием, голубоватое пенсне, изящная вьющаяся бородка, черная копна волос над светлым лбом – Андрей никогда раньше не видел этого человека и не мог сказать, кто он, но был он, по-видимому, важной персоной, потому что властно и кратко разговаривал с кривоногим мужичком в бурке, а тот только шевелил усами, шевелил желваками на скулах и все отводил в сторону слегка раскосые глаза, словно огромная дикая кошка перед уверенным укротителем.
Но Андрею не было дела до их отношений – решалась судьба Вана, судьба маленького, всю свою жизнь мучившегося Вана, совсем уже втянувшего голову в плечи, уже готового к самому худшему и безнадежно покорного в своей готовности, и тут могло быть только одно из трех: либо Вана, либо Ван, либо все оставить так, как есть, подвесить жизни этих двоих в неопределенности – на высоком языке стратегии это называлось бы «непринятый ферзевый гамбит» – и такое продолжение было известно Андрею, и он знал, что оно рекомендуется в учебниках, знал, что это азбука, но он не мог вынести и мысли о том, что Ван еще в течение долгих часов игры будет висеть на волоске, покрываясь холодным п<о>том предсмертного ужаса, а давление на него будет все наращиваться и наращиваться, пока, наконец, чудовищное напряжение в этом пункте не сделается совершенно невыносимым, гигантский кровавый нарыв прорвется, и от Вана не останется и следа.
Я этого не выдержу, подумал Андрей. И в конце концов, я совсем не знаю этого человека в пенсне, какое мне до него дело, почему это я должен жалеть его, если даже мой гениальный партнер думал всего несколько минут, прежде чем решился предложить эту жертву… И Андрей снял с доски белую пешку и поставил на ее место свою, черную, и в то же мгновение увидел, как дикая кошка в бурке вдруг впервые в жизни взглянула укротителю прямо в глаза и оскалила в плотоядной ухмылке желтые прокуренные клыки. И сейчас же какой-то смуглый, оливково-смуглый, не по-русски, не по-европейски даже выглядящий человек скользнул между рядами к голубому пенсне, взмахнул огромной ржавой лопатой, и пенсне голубой молнией брызнуло в сторону, а человек с бледным лицом великого трибуна и несостоявшегося тирана слабо ахнул, ноги его подломились, и небольшое ладное тело покатилось по выщербленным древним ступеням, раскаленным от тропического солнца, пачкаясь в белой пыли и ярко-красной липкой крови… Андрей перевел дыхание, проглотил мешающий комок в горле и снова посмотрел на доску.
А там уже две белые пешки стояли рядом, и центр был прочно захвачен стратегическим гением, и, кроме того, из глубины прямо в грудь Вану нацелился зияющий зрачок неминуемой гибели – тут нельзя было долго размышлять, тут дело было уже не только в Ване: одно-единственное промедление, и белый слон вырвется на оперативный простор – он давно уже мечтает вырваться на оперативный простор, этот высокий статный красавец, украшенный созвездиями орденов, значков, ромбов, нашивок, гордый красавец с ледяными глазами и пухлыми, как у юноши, губами, гордость молодой армии, гордость молодой страны, преуспевающий соперник таких же высокомерных, усыпанных орденами, значками, нашивками гордецов западной военной науки. Что ему Ван? Десятки таких Ванов он зарубил собственной рукой, тысячи таких Ванов, грязных, вшивых, голодных, слепо уверовавших в него, по одному его слову, яростно матерясь, в рост шли на танки и пулеметы, и те из них, которые чудом остались в живых, теперь уже холеные и отъевшиеся, готовы были идти и сейчас, готовы были повторить все сначала…
Нет, этому человеку нельзя было отдавать ни Вана, ни центра . И Андрей быстро двинул вперед пешку, стоявшую на подхвате, не глядя, кто это, и думая только об одном: прикрыть, подпереть Вана, защитить его хотя бы со спины, показать великому танкисту, что Ван, конечно, в его власти, но дальше Вана ему не пройти. И великий танкист понял это, и заблестевшие было глаза его снова сонно прикрылись красивыми тяжелыми веками, но он забыл, видимо, как точно так же забыл и вдруг каким-то страшным внутренним озарением понял Андрей, что здесь все решают не они – не пешки и слоны, и даже не ладьи и не ферзи. И чуть только маленькая безволосая рука медленно поднялась над доской, как Андрей, уже понявший, что сейчас произойдет, сипло каркнул: «Поправляю…» в соответствии с благородным кодексом игры и так поспешно, что даже пальцы свело судорогой, поменял местами Вана и того, кто его подпирал. Удача бледно улыбнулась ему: подпирал Вана, а теперь заменил Вана Валька Сойфертис, с которым Андрей шесть лет просидел за одной партой и который все равно уже умер в сорок девятом году во время операции по поводу язвы желудка.
Брови гениального партнера медленно приподнялись, коричневатые с крапинками глаза удивленно-насмешливо прищурились. Конечно, ему был смешон и непонятен такой бессмысленный как с тактической, так, тем более, и со стратегической точки зрения поступок. Продолжая движение маленькой слабой руки, он остановил ее над слоном, помедлил еще несколько секунд, размышляя, затем пальцы его уверенно сомкнулись на лакированной головке фигуры, слон устремился вперед, тихонько стукнул о черную пешку, сдвинул ее и утвердился на ее месте. Гениальный стратег еще медленно выносил битую пешку за пределы поля, а кучка людей в белых халатах, деловитых и сосредоточенных, уже окружила хирургическую каталку, на которой лежал Валька Сойфертис, – в последний раз мелькнул перед глазами Андрея темный, изглоданный болезнью профиль, и каталка исчезла в дверях операционной…
Андрей взглянул на великого танкиста и увидел в его серых прозрачных глазах тот же ужас и тягостное недоумение, которое ощущал и сам. Танкист, часто мигая, смотрел на гениального стратега и ничего не понимал. Он привык мыслить в категориях передвижений в пространстве огромных машинных и человеческих масс, он, в своей наивности и простодушии, привык считать, что все и навсегда решат его бронированные армады, уверенно прущие через чужие земли, и многомоторные, набитые бомбами и парашютистами летающие крепости, плывущие в облаках над чужими землями, он сделал все возможное для того, чтобы эта ясная мечта могла быть реализована в любой необходимый момент… Конечно, он позволял себе иногда известные сомнения в том, что гениальный стратег так уж гениален и сумеет однозначно определить этот необходимый момент и необходимые направления бронированных ударов, и все же он ни в какую не понимал (и так и не успел понять), как можно было приносить в жертву именно его, такого талантливого, такого неутомимого и неповторимого, как можно было принести в жертву все то, что было создано такими трудами и усилиями…

Да вашу ж дивизию )

Этот талант до сих пор рисует моего Левиафана... Напомнить что ли или уже простить?

Да! Точно! А я и забыла об этой шахматной партии. Вот она мне как раз понравилась.

Я помню, он много чего там наобещал. И к худшему рассказу иллюстрацию. А нарисовал только Агнии.
Если бы мне пообещал, я бы точно вытрясла.

Полудиккенсу - тоже. Даже два.
И насколько я помню, именно меня тогда оставили "на сладкое". В смысле - остальные получили обещанное.
Я уже молчу о Руде... Молчу, потому что Левиафана уже год жду. До Руды очередь не дошла.

Гурманы, блин...

Предсказываю: на слово "гурманы" придёт Ну типа Я

А у нас из еды только сладкий Аптекарь))

Он писал, что его можно только на суп

Да что что компонент о составе? В суп его! Там разберемся...

Аптекарь, призывы народа слышите? (это подсказка)
А меня есть большая кастрюля. (это намек)

Вряд ли он к вам приедет. Кастрюлю придется вести... Но ради такого дела, сами понимаете..Вы билеты заказывайте

Не отказалась бы от супчика...

Поверьте, вода в кастрюле ещё не закипит, а у вас уже начнётся изжога. ))
Поберегите желудки, съешьте, лучше, Зубра. Мясо жестковатое, но зато его много.

*Ищет арбалет для охоты на дичь*

Во склероз у меня! Я помнила, что они в шахматы играли, но забыла эпизод с пешкой. Спасио!

Я даже знаю место примерно посередине между Белгородом и Хабаровском, где удобнее всего будет его варить...

Зубр на последнем аваторе на крышу залез. Видно заранее предчувствовал... Пока до него доберешься похудеешь.

Где же?! Говорите быстрее, уж больно есть хочется.

Обращайтесь, если что. Я могу и весь роман сюда скопипастить. Всё равно тут уже беспредел сплошной...

Это вся Россия. Уточните координаты, чтобы я обходил стороной это адское место.


Ищите ружьё. У Зубра толстая шкура.


Если felidae найдёт ружьё, можно будет добыть Зубра даже с крыши.

Прям так сразу? И как вы Аптекаря в Сибирь ехать заставите? Он ведь отсюда уже один раз убежал, боюсь он теперь осторожный...

Каждый охотник желает знать, где сидит felidae

Иногда я езжу в родную берлогу - пообщаться с медведями... Но не раньше, чем в следующем году.

Он может там застрять

PS. В Рагнарёке все пентаграммы затёрли. Не будет демона

На стуле

Обойти не получится, все дороги здесь смыкаются. Нужно просто смириться, с тем, что пищевая цепочка выстроилась так несправедливо.

Вода из Байкала +
Шишки шишкинского леса +
Вешечки мелко настругать +
Голяшка Зубра +
у Ап текаря взять морскую соль +
Пару всплесков благих воний +
Лапки Сильверрат +
Тафано (африканская специя) +
от Чечако - украинский буряк (свеклу) +
от Графа - пучок благородной петрушки +
Полудиккенс - новый сорт укропа +
От Каркуна - куриное яйцо +
Фамильная гостья поперчит,
Фотка помешает...

Во будет супец!

Я помню, вы говорили, что это ваш любимый роман у Стругацких.
Стругацкие - любимые мои авторы, я считаю их лучшими писателями на свете, во веки веков, аминь.
Но как раз с этим романом у меня как-то не сложилось... Тягостно было очень читать.

Боюсь Некто к тому времени сильно исхудает.

Я не позволю этому случиться - подкормлю

Ура, нас пригласили в гости на суп! Омск - это Сибирь?

Аптекарь, теперь тебе не будет одиноко в твоей кастрюльке, Всплеск туда пол форума запихнул.
Ну и себя, любимого. Но это уже издержки, терпи.

Не, у меня четвёрка "самых любимых" - Град, Улитка, Пикник и Гадкие лебеди. То, что стоит над всем остальным, тоже любимым. Просто "Град" я больше всего перечитывал, раз десять минимум. Я в молодости его чуть ли не наизусть знал.

Ага, и эту птичку тоже в кастрюльку. Куриный супчик - мой любимый.