Космос, другие Миры, Будущее наше, цикл тематических стихов Опции

[Инна Фидянина-Зу...]

Все произведения автора на этом форуме (ссылки):
Маша и самовар, Сказки о животных
Алиса и Диана в тёмной Руси
Сказки тёмной Руси
Нежить и Егор Берендеевич
Нежить и богатыри
Сахалинские каторжанки
Фантастические стихи

Глава 1. Космос, другие Миры

Я мир злу не отдам

Мы — это души.
О звёздных войнах всех душ послушай.

Та печаль,
которую не опишешь словами,
она пережита лишь Нами,
и на Земле никого не волнует,
потому что по людям дрейфует
лишь горе родной их планеты.

Но Мы думаем не об этом,
а о горе, которое больше Вселенной!

Рубил бы я дома полено
или был на войне,
я помнил о вечном огне,
о том огне, который не видно,
за жар которого вам не обидно,
а мне он всю душу расплавил.

Я умру — никто не узнает,
что бьюсь я вовсе не тут,
а где-то там воюю. И врут
все ваши легенды о рае.

Мы светлых миров не видали,
Мы зло везде убивали:
тут или там.
Я Мир ему не отдам!

Мы не считали потери

Мы — это души.
Рассказ о душах Наших послушай.

Мы не считали потери,
Мы стучались в разные двери,
Нам не открывали.
Мы так и знали,
что нам не откроют,
вот поэтому то на воле
Мы всё время гуляли.

Нас не провожали,
когда Мы уходили.
Кого-то из Нас не забыли:
пестрят киноленты их именами.
Стихами
пути наши святы.

И пусть простыни ваши помяты,
вы иногда повторяете
наши фамилии.
Мечтал ли кто об идиллии
больше, чем Мы?

Смятые, смятые, простыни.
Да пропади они пропадом!
Зачем Нас тут убивают?
И каждый раз, конечно же, знают:
убили очередного героя.

На волю, на волю, на волю
летим Мы своими душами!
Путями выстланы лучшими
наши новые жизни.

Ан нет, показалось. По-прежнему
грозные числа
в календарях
лишь напомнят о светлых мечтах.

Если звёздочки загораются

Звёзды — это Мы, наши души.
Ты о душах наших послушай.

Если звёздочки загораются,
то им ничего не прощается:
не разрешается гореть и взрываться.
Но Мы будем, будем стараться!

Ведь Звёзды назло загораются
и вопреки взрываются,
а от бурь их становятся ярче,
ярче, ярче и жарче!

Горите, Звёзды, пока кому-то не спится.
Вы видели звёздные наши лица?
Они не стираемы!
И несгораемым
светом просверлены звёздные души:
— Мы сияем и нам не скучно!

Смешные игры - большие войны

Пока ты умирал,
на твою судьбу играл
Чёрт со Смертью в дурака:
карта к карте — вот игра!

«Помрёт, не помрёт,
на тот свет отойдёт,» —
картам было всё равно.

Повезло не повезло,
когда дух ты испустил?
Бог на небо пригласил.
Раз и два, и раз, и два…
На небе тоже есть игра:
в «кто из нас тут красивее»
играют Ангелы милые,
а вокруг скукотища безбрежная —
ни дел, ни забот. Неспешные
души летают пузатые,
и их Демоны едят волосатые.

Что же ты, дружок, пригорюнился,
работёнка есть тебе, призадумайся,
со злом воевать! Али трусишь?

Ночь не ночь, день не день. Замучил
страшный выбор разум Рудокопа:
«Войной, стороной, в землю?» Хлопай
крыльями и не думай долго.

ЕСЛИ ЕСТЬ БУРЛАКИ, БУДЕТ ВОЛГА
на земле ль, на небе — неважно.
Если в бой, то иди, хоть в бумажный!

Я пишу, я автор Зубкова,
а жива я иль мертва — неважно, право слово.

Планета погибших душ

Если бы всё было просто,
мы б не строили остров
из кораблей погибших,
чувств и желаний лишних.

Громоздкие трубопроводы,
лишние электроводы,
красные числа в календарях.
Нет, мой рассказ не про нас.

Где-то там, на каком-то там свете
жили гордые, чистые дети.

Их наивные, светлые души
по воздуху шли и по суше,
шли просто так, гуляя,
внешних врагов не зная,
не ведая внутренних ран.

Они удивлялись нам.
Их наши войны пугали,
зла нашего не понимали,
они росли и взрослели
в праздности и ... отупели.

Бедные, гордые дети,
не хотевшие знать всё на свете,
им хорошо и покойно,
спокойно, спокойно, спокойно.

Нет в голове спящей места
для жениха иль невесты.
Спокойно. Нет ревности, браков,
за самцов и самок нет драки.

Плесень в душе прорастает,
и каждый подросток знает:
жизнь — это вечная скука.

Вот так, без творческой муки
их мир превратился в ад.
Сосед соседу не рад,
сосед плюёт на соседа —
такая забава это.

Такая работа просто —
строить чудовищный остров
из кораблей погибших
чувств и желаний лишних,
лишней любви ненужной,
лишней забытой дружбы,
ненужных научных знаний,
о которых они не знали.

«И что же, что было дальше?»

А дальше огромным маршем
массы простого народа
превратились в больших уродов.
Потом они все погибли.

Всмотрись-ка в небо, увидишь
как мёртвые тихие души
стонут и плачут: «Нам скучно!»
Тяжко им мёртвым в пустыне.
А ты строй свой корабль. Не отнимут!

Рай у Марципилан

Рай на планете Марципилан
обозначен обозначен был чётко:
ядерная зима и пулемётов чечётка!

Кто тут живой в церковях великих?
За вами отряд безликих:
«По одному выходить не положено!»
Трупы горкою сложены.

Вот и века исчерпаны.
И где б люди веру ни черпали,
планета переживёт и это.

А к следующему рассвету
(через сто лет вперёд)
зверь дикий пройдёт
по молодому полесью.
И от прогресса
ничего не останется.

Так зачем было жизнью маяться
последним из марципилан,
так похожих на наших землян?

Наверное, нет ответа.
И история эта
повторится ещё три тысячи раз!
Вот и Земля на подходе как раз.

Дирижабль Марципиланина

Не людьми дирижабль построенный,
пролетает над территорией,
нелюдимой какой-то.
Чей ты, пилот тот?

Пилот — последний из марципилан.
Его ветхий аэроплан
лет десять назад как разбился.
А пилот тот не сдался — бился
и выстроил дирижабль.
Плывя на нём: «Увидать бы
кого-нибудь из марципилан!»
Хороший у него план.

Так он летал очень долго —
лет тридцать и всё без толку.
Толку нет, сплошные потери:
недавно крыло отлетело.
Чинил, конечно, неспешно,
потому как летает успешно
то, что старательно сделано.

Воздухо-летателю смелому
покорялись озёра и горы
и даже над мёртвым морем
пилот всё вглядывался в синеву:
«Может, лодку какую найду?»
Но ни плота, ни лодки —
ходка за ходкой.

«Ну где ты ходишь, марципиланка —
тёмных лесов партизанка?
Разожги хоть костёр, я замечу!»
Он трогает вечность за плечи.
Летит дирижабль в небе.

Чей тот пилот,
что плыл в нём
десятилетья подряд?
Марципиланин, но этому он не рад.

Мы уходим — он прилетает за нами

Уходим, уходим, уходим!
Всё решено — мы уходим,
мы больше терпеть не будем.

Мы ждём, прилетит за нами
пилот совсем необычный,
Пилот самый смелый, отважный.
Он должен быть где-то рядом,
он знает про нас, он верит!

«Неважно выглядишь, дочка.»
— Мама, я год не ела.
«Зато не поседела.
Там в облаках, ты слышишь,
звук дребезжащий.»
— Где же?

«Вон там, где чернеет точка,
в ней пилот, его мысли слышу,
а он слышит, наверное, наши.
Видишь? Рукой он нам машет!»

— Нет, мама, я не вижу,
уже я год не ела,
у меня отупение мозга.
«Осталось совсем немного.»

Ни немного осталось, а мало!
Права была дочкина мама:
пилот летит к ним отважный
и с дирижабля машет
своею рукой усталой.

Мать с дочкою тень накроет.
Подберёт, подберет их парень —
последний Марципиланин
для жизни совместной дальше.

А пока он летит, им машет
да шепчет: «Тридцать лет подряд
я летал. Вернись время назад!»

Когда ты был богом

В те далёкие времена,
когда ты был богом,
а меня и не было вовсе,
тебе казалось, что в мире
ни осень, ни зима и ни лето,
а эпидемия тьмы! И это
только начало.

Тебе на пути встречались
лишь первобытные твари:
демоны и химеры. Их хари
тебе даже снились.

И с кем бы ни бились
первобытные наши предки,
ты устал хоронить их. А детки
от наших предков
на тебя совсем не похожи —
хорошенькие, но их рожи
обречённая усталость сковала.

«Где такие, как я?» — страдала
душа молодого бога.

И молний ни мало, ни много,
выпустил ты из глаз,
пока я родилась
у матери обречённой.
С именем наречённым,
крылья расправив,
я с тобой рядом встала.

Мы стали
почти одним целым —
ты мой муж и я смелым
продолжением нашего рода.
— Ну где вы, уроды?
Я с мужчиной своим воюю!
Я ему наколдую
кучу маленьких деток.

И вот сегодня одна я. А ты где?
В антифашистском марше.
Со злом не будет реванша
сегодня.
Мой разум тоже голодный!

Умирала планета

Ледяная планета
целый год стояла без света,
целый год без солнечного тепла!
Она бы так умерла.

Она и неслась, умирая,
никого не встречая
на своём Млечном пути:
«Природа моя, не усни!» —
планета шептала.
Однако же, твёрдо знала:
если сама уснёт,
то навсегда умрёт.

«Ну где же моё светило
с теплом своим, своей силой?» —
она пытала метеориты.

«Ты слетела с орбиты! —
смеялись кометы. —
Не видать тебе больше лета!»

«Не видать мне и мягкой зимы,
если не долечу до звезды!» —
упорно планетка твердила.

Но льдины, покрывая материки:
«Хотим, хотим, вечной зимы!»

А звезде, от которой она оторвалась,
совсем уже слабо моргалось.
Ну где, звездные твои руки?
Притяни планетку, не мучай!
Но самой себе отвечала звезда:
«Я скоро умру сама!»

Планета же не сдавалась,
она по галактике мчалась
от своего светила подальше,
не зная что будет дальше.

А дальше — там звёзды светили
с такой невиданной силой!
Издалека моргали
и звали, и звали, и звали...

Моё такое серьёзное прошлое

Я перепробовала веру и неверие,
а теперь всё равно, и верю я
лишь в науку да природу могучую.

Даже помню, как там, за тучею
лишь наукой и занималась —
с химерами билась и дралась.

И муж у меня такой же —
наукой болен: он сложит
трупы демонов в ряд.
«Стройся, жена, в отряд!» —
устало скажет
и на меня приляжет.

Я ему не перечу,
его тело своим искалечу
и снова сложу из осколков.

— Сколько времени, сколько?
«Я уже не считаю,» — он скажет
и удавочку свяжет
для Природы самой.

Мой муж, да он такой.
Я б сама его сильно боялась,
да зачем-то с ним повстречалась
в этой Вечности зыбкой.

Я всё помню, кроме имени своего.
Но пусть буду Иннкой.

Хлопали Сверхновые

Тёплая Вселенная, тёплая.
Хлопали Сверхновые, хлопали,
не рождаясь, а умирая.
Почему ты такая пустая,
Вселенная бесчеловечная?

«Пролетая пути бесконечные,
я никого не встречала.
Сама средь звёзд умирала,
а после снова рождалась,
страстям Сверхновых не поддавалась.
Я души засыпала метеоритами,
а тела хоронила под плитами
каменных глыб на планетах.
Где вы, все человеки?»

Нет людей в мрачной Вселенной.
Она казалась нетленной
карликам с планеты Земля.
«Вечная только я!» —
кричала она человечкам.

Они пожимали плечиками
и на работу ходили,
землю свою любили,
отважно оружие делали.
Что же они наделали?

А впрочем, уже неважно.
Ей карлик с планеты машет,
машет и машет рукой:
«Как жаль, что ты не со мной!
Но лети, лети себе с богом,
твой разум никто не трогал.»

Тёплая Вселенная, тёплая.
Вон, сверхновая хлопнула.
Наверное, это к дождю.
Ладно, ещё подожду
доброты миллиард-другой лет.
Жри, Вселенная, тело моё на обед!

Мечтают люди жить на других планетах
(или колыбельная на ночь)

Все люди на этом свете —
это чьи-нибудь дети.
Мои иль твои — неважно.
Мы проснёмся однажды
совсем на другой планете:
на ней живут чьи-то дети,
воюют и пьют вино.
В общем и там дерьмо!
​
Жить в далёких мирах
мечтают люди, хотят.
А тот кто там был, тот не хочет,
поэтому и хлопочет
о лучшей жизни на нашей Земле!
​
Колыбельная пишется мне:
«Баю баюшки-баю,
тут я с вами и усну
сном глубоким, не проснусь.
Спи и ты, моя кошка Маруся.
Города и сёла усните,
и больше не говорите,
что мечтаете, словно дети,
жить на другой планете,
где воюют и пьют вино.
В общем, везде дерьмо!»
​
Спи, никуда ты не хочешь.
Слышишь, как ветер хохочет.
И Вельзевул нежелательный,
он ищет людей мечтательных:
— Вздыхаешь, со мной полетели.
На другие планеты хотели
воевать и хлестать винище?
В общем, туда где ты лишний!

Пролетая над Землёй

«Пролетая над планетой Земля,
никогда не падай на землю —
совсем плохая она.
Там землянище самый древний
с мечом на тебя ходил!
А теперь пойдут и оралом.
Не ходи ты к ним, погоди —
тебя им ещё не хватало!»

Пролетая над планетой Земля,
я каждый раз опускалась:
— Какая плохая она! —
но я меч брала, не сдавалась.

И с окровавленным тем мечом
вновь пронзённой лежала,
улетала с земли. Потом
снова к Земле бежала!

«Не лети ты к Земле, не лети,
беги куда-нибудь мимо!»
— Мама, милая, там не моё,
но я на неё ходила!

Небожители — неба жители

Смотрят на нас Небожители —
чёрного неба жители,
девок разгульных любители,
Небожители — любители пива,
а ещё покушать красиво.

Правильно жить Небожителям
не позволили их Долгожители.
Долгожители долго жили
и пресыщены всем, даже пивом.

Вот и учат жить Долгожители,
извращаясь, своих Небожителей:
если секс, то с каким-нибудь выворотом;
а пиво с таким оборотом!

Я смотрю глазами печальными
на то, как в самом начале
были чисты Небожители,
без стариков Долгожителей.

Ах, милые Небожители,
долго жить не спешите вы!
Портят вас, портят столетия,
длинные тысячелетия
накладывают печать:

легко Долгожителю врать,
легко Долгожителю сквернословить,
потому как с душою проспореной
ложится он вечером спать.

*
А ты небо гляди, там жители,
небес и земель ценители,
лепят свои судьбины,
и взглядом очень старинным
смотрят и смотрят на нас.
У них есть для тебя рассказ!

Как мы по планетам плясали

Какая звёздная сила
тебя по планетам носила?

Тёмная я девушка, тёмная,
не дождалась тебя, не вспомнила,
сама по планетам плясала
да писала, писала, писала:
стихи строчила и песни —
так плясать было интересней.

А потом всё как будто в тумане,
в голове постоянно мелькала
какая-то жизнь моя прошлая,
вроде, совсем и не сложная —
с парнем необыкновенно красивым,
может быть, даже любимым.

Светлая я девушка, светлая,
но на зов твой в ночи не ответила,
потому что так и не вспомнила
с кем в прошлой жизни я умерла.

Сеятели добра

Стоя на краешке неба,
вниз нам смотреть не треба:
внизу непотребные войны.
Довольно, довольно, довольно!

Всё надоело, мы полетели!
А полетев, обомлели:
и средь звёзд кругом одни войны.
Как больно, как больно, как больно!

А мы, сеятели добра,
сыпем, сыпем добро. Но до дна
досыпать не можем —
достать до дна слишком сложно.

Но однажды сложатся наши усилия
в какую-то силу всесильную
и нам покорится небо!

А Землю трогать не треба:
нельзя её грязными трогать руками.
Так и скажи, сынок, маме!

Улетая с планеты Земля

Каждый раз улетая из этого мира,
я сама себе говорила:
не вернусь, не вернусь... Вернулась!
А вернувшись, сразу проснулась.
Проснувшись, не испугалась,
потому что за жизнь не держалась.

Не держусь, не держусь. Удержалась!
на лета, на лета, налеталась.
Устала, что нет уж силы
смотреть на мир ваш красивый:
где реки, моря и войны.
Неужто одной мне больно?

Никогда не спорьте со звёздами

Вечерами поздними, поздними
никогда не спорьте со звёздами.
Звёзды на небе и высоко,
а вы на земле и глубоко,
глубоко заблуждаетесь.

А после грехов не каетесь.
Не каетесь, а смеётесь
и дерётесь, дерётесь, дерётесь!

Никогда не перечьте звёздам.
Не перечить — это непросто.
Просто вглядитесь в мои глаза,
в них одна и вторая звезда.

Левая звезда — это совесть,
правая — жизни повесть,
повесть всех повестей,
всех жизней земных. Красивей
нет звёзд и не будет на свете,
только эти, эти и эти...

Города на дрейфующих островах в пространстве

Те великие города,
что вам и не снились,
клубочком маленьким вились
в бреши мироздания —
от здания к зданию.

Почва на них была устлана
рукотворною взвесью.
И если взвесь эту взвесить,
то каждая, как планида!

Двери в дворцах открыты,
печальные ходят люди,
вся жизнь их на блюде —
на блюде камней и металла.

Их дети, когда вырастали,
то каждый сам себе строил город:
глыба, дворец и холод —
душевная некликуха.

А старики со старухами,
умирая, в пропасть бросались.
Вы их тела не видали,
летящие тёмной ночью?
«Метеоритной точью»
учёные их называли.
Вы таких городов не встречали!

Маяки в дрейфующих городах

Дрейфующие маяки
в тех городах великих
издалека видны,
когда на город безликий
наплывает тёмная ночь.

И если кому-то не спится,
свет маяков помочь
может с пути не сбиться.
А в маяках живут
самые добрые в мире смотрители,
и с ними никто не будет
тоном говорить повелительным.
​
Потому что очень непросто
в темноте что-нибудь разглядеть,
если вот так запросто
смотритель выключит свет.

Смотрители — повелители,
они нам светом сигналят!
​Глянь на небо в ночи:
это не звёзды мерцают,
а в городах маяки,
в тех городах великих,
куда лети не лети,
там не бывать нам, безликим.

Из мира в мир

Входы в миры, в миры входы.
Нет проще их, они просты.
Из мира в мир, из века в век...
Нет, не прорвётся человек!
А я легко прошла вперёд —
там спящий мир. Но кто поймёт?

Афоризмы

Очень, очень непросто
шагать по звёздам!
Мы, не зная родного наречия,
писали в вечность
и погибали.
Жаль, потомки о том не узнали.

* * *

На этой планете
я нравлюсь даже врагам!
«А сколько у тебя врагов то?»
Семь миллиардов ... но это неважно.

* * *

Если звёздочки загораются,
то им ничего не прощается.

* * *

Даже когда весь мир рушится на твоих глазах,
и ты умираешь вместе с ним,
то надо говорить себе: «Гибнет мир моего врага! —
и так протяжно: — Ха, ха…»

[Инна Фидянина-Зу...]

Глава 3. Сказки короткие

Как Емеля на воздушном шаре летал

Ну дык, слухайте сюды,
рассказывать два раза не буду:
вернулся, значит, Емеля не из-за моря-воды,
а откуда-то там оттуда.

Собрал всё село и гутарит
очень строго да по-нерусски:
— Видел я во Франции шар
высокий, но и не узкий,
очень большой, колеса поболее,
по небу плывёт, по воле.
И надо бы нам, содруги,
от зависти, а не от скуки,
такую же смастерить шарину.
Ну, смогём головою двинуть?

Закивали крестьяне дружно:
— Смогём, коли богу то нужно!

— Тогда тащите льняную тканю,
бабы сошьют полотняну,
какую я укажу,
по их хранцузкому чертежу! —
и достаёт из-за пазухи бересту
всю исчёрканную: «Не разберу!»

*
Хошь не хошь, а баб засадил за работу,
мужикам же придумал другую заботу:
плести большую корзину,
а сам за верёвками двинул.

Девки тем временем шьют
и песни поют,
старухи порют да плачут,
утки голодные крячут,
а нам до уток какое дело?
Треба нам, чтоб шарина взлетела!

Мужики корзину плетут
да байки про небо врут,
коровы мычат не кормлены,
не до них, пусть стоят хоть не доены!
Тут дело великое, братцы:
Емеле с неба бы не сорваться!

Ну вот, шар вышел косой, зато наш!
Рот раззявил последний алкаш:
бечёвки ведь крепко натянуты,
кострища спешно запалены
и дымом заполняем шарину,
Емелю сажаем в корзину
да с богом!

Шарик воздушный с порога
в небо поднялся.
Емельян чего-то там застеснялся,
кричит: — Снимите меня!

А народец, благословя,
машет Емеле и плачет:
— Вот что сила прогресса значит!

*
А дальше что было? Да ничего,
разговоров ещё лет на сто,
а потом историю эту забыли.

Теперь вот вспомнили,
и говорят, шар тот (Емелин, значит)
до сих пор в небесах маячит
и не хочет земле сдаваться!
Вот такие дела на небушке, братцы.

Не отдай меня, мать, куда зря помирать

Не отдай меня, мать,
за рубеж умирать!
Не отдай меня, отец,
заграницу под венец!
Не отдай меня, родня,
я у вас чи как одна!

Не пущайте меня к князю —
чужеземнейшей заразе!
Двери позапирайте,
никуда не пускайте!

Замков навесьте,
на каланчу залезьте
и смотрите в поле чистое:
не идёт ли сила нечистая
во главе с князем Володимиром
да с воеводой Будимировым.

Как увидите их, так кричите,
скоморохи из ворот выходите
и спляшите же пред дураками,
замордуйте моими стихами!
И падёт князь, падёт войско!

А вы силок бросьте
на Будимирова,
богатырешку всеми любимого,
и волоком к нам тащите,
да под замки заприте
вместе со мною,
красой молодою.

А там и за свадебку
хвалёну да сладеньку!
Гуляй Украина
без Будимира!

*
Вот и мы в Саратове
ничем не хвастали
доселе,
пока на богатыря не насели!

Как степные казаки за чудом ходили

Ай, степной казак,
да всё ему не так:
«Надоела родна степь,
за бугром бы умереть!»

Вот собрался сход:
«Надо нам идти в поход
во Индию далёкую,
во сторону глубокую,
посмотреть на Чудо-юдо.
Знать бы, ждать его откуда?»

Ну надо, так надо,
выползли из полатей,
взяли штыки боевые,
пищали (пушки полевые)
и в поход!
Тяжело, но вперёд.

А где и сядут, помечтают,
серых уточек постреляют,
костерок запалят,
поедят и в путь вдарят:
идут, предвкушая с драконом сразиться,
пищали ж должны пригодиться!

Долго ли шли, не долго
(пусть дни считает Волга),
но пришли в далёку страну.
Видят там гору одну,
которая жаром дышит,
а из её дышла
выползает огромный мужик,
светел у него лик.

И говорит мужик казакам:
«Вы дни считали по дням?
Вас уже год дома нету,
жёны одни, плачут дети,
скотина то мрёт, то дохнет,
поле ржаное сохнет,
пока вы тут прохлаждаетесь
бесстыжие и ведь не каетесь!»

Оторопели казаки, попятились,
пушки свои попрятали
и ползком, ползком до дома,
до самого града Ростова!

*
А в Ростове на Дону
я который год тону,
и собрался народ:
«Высшее существо
потонет или потонёт?»

Кто накормил нас былинами

«Нету силы-силушки
у Ильи, Ильинушки!» —
раскряхтелся старый дед,
доедая свой обед.

Что, состарился, Илья?
Ты ж и живьём не видел богатыря,
тяжелей топора не держал оружия,
а на пирищах бил себя в груди:
«Я да я,
где правда моя?
В бороде колючей!»
Вот чёрт живучий.

Соседи гутарят:
— Сто лет тебе вдарит?

«Сто, не сто,
молодой я ещё!»

Ну, молодой не молодой,
а как лунь лесной, седой,
молодецкая, правда, душа:
«Подавай, мать, жрать сюда!» —
орёт ещё на старуху,
пятую в своей жизни подругу.

— И за что тебя бабы любят?
Нас то так не приголубят.

Старый Илья хохочет:
«А надо морду то не ворочать,
а петушком, петушком,
завалишь её и бочком.»

— Ну да?

«Подавай заветну книгу сюда
и записывай за мной:
был я Ильёй богатырём...»

*
Вот так первая былина и родилась,
а родившись, понеслась
по белу свету!
Мы искали белый свет. Говорят: «Нету.»

Иван в поход пошёл

Как Иван в поход собирался,
об одном только не догадался,
что до роста отца
ему не хватает два-три,
а может и все четыре вершка!

Ничего, он берёт меч
и бегом (а то тятенька будет сечь)
до тёмного леса!
Через ёлку пролезет,
устанет.
Что делать дальше — не знает.

Но тут, на беду, занятие нашлось,
Чудо-юдо откуд-ниоткуда взялось
и говорит: «Куда путь держишь, дурак,
меч то не тянет в руках?»

Иван чего-то аж растерялся.
Нет, он никогда ничего не боялся,
но отсутствие роста
преимущества не давало:
— Ты б, Чудо-юдо, мне идти не мешало,
я на войну собрался,
дома с маменькой поругался.

«Чего ж ты с мамкой и не воюешь,
а по кусточкам от бабы сачкуешь?»

Опять Ивашечка растерялся,
он мал ещё, не догадался,
что мамку надо было куснуть
и тихо-мирно уснуть,
иль на случай самый насущный,
на деда в бой идти большущий,
а не бегать по тёмному лесу
в поисках волчьего интересу.

Малец лобик свой почесал,
развернулся и побежал,
на весь лес: «Маманя!» — ревел.
Чудо-юдо над ухом пел.
В свой дом Ивашечка забёг,
аж взмок,
а меч в лесу оставил.
Батя нашёл и розгами вдарил.

С тех пор рос сыночек послушным,
на войну ходил, как на службу,
с мечом деревянным на батю родного:
разок в зад уколет, не более.

Доброму витязю для родни ничего не жалко

Доброму витязю и дракона не жалко:
«Чтобы больше, гнида, не алкал
малых детушек кровопийца
да жён беззащитных — убийца!»

Головы драконьи срубил и задумался:
«Вот если б я раньше додумался
оседлать летающую змеину,
то полетел бы над краем родимым:
как там родные шведы,
что у них на обеды?»

Они бы кричали: — Эй, рыцарь,
дома чего не сидится?

Или: — Великий воин,
хорошо ль тебе там, на воле?

А может быть: — Викинг,
глаз драконий выколь!

Вот это, мать вашу, слава
от меча до забрала!
А сейчас чего будет, вон:
припру башку, рты раззявят: «Дракон!»
Ну на кол её повесят,
позабавятся дети.

Победитель три раз плюнул,
голову змея засунул
в сумку свою великую
и с наимощнейшим криком
домой на кобыле помчался:
— Я самый могучий, встречайте!

Витязь над тушей дракона

Над тушей горного дракона
рука зависла Андрагона:
— Мой меч,
твоя голова с плеч!
Ну и рыло,
чтоб ему пусто было.
Сам знаю, что не летаю,
по горке крутой спускаюсь, мечтаю:
зуб драконий в кармане,
подарю его маме,
вырежу статуэтку —
малу драконью детку,
и пущай её внуки играют!

А маме
подарю коготь:
крючочек выточу, дёргать
отец будет рыбу-кита!

Маманьке же привезу кусочище языка,
жена нажарит,
половину соседям раздарит.

Но что же всё-таки маме?
Сын живой, здоровый и сами,
вроде бы, ничего.
Поживём, родная, ещё!

Как богатыри за счастьем в болото ходили

— А на что нам, богатырям, счастье далося?
Едем туды-сюды, бьёмся
и без него не сдаёмся!

— Не, о счастье мы ничего не слыхали.
Поехали что ли его поискали?
— Сказали искать, значит, надо.
Найдём, нам же будет награда!

Собрались, отправились в путь:
по полям, по лесам прут, не продохнуть!
Лешего встретили, видели и русалку,
Мамая ещё раз убили, не жалко!

А про счастие слухи не ходят.
Богатыри по болотам бродят.
Наткнулись на водяного:
— Где счастье зарыто? «В броде!»

Ну в броде, так в броде — полезли в болото.
Вот дуракам охота!
Увязли в трясине, стоят,
по сторонам глядят:
не квакает ли поблизости счастье?

К ним цапля носатая: «Здрастье,
знаю я вашу беду —
увязли по самую бороду!
Кто же спасёт вас теперя?»
— Слетай, Цаплюшка, позови Емелю!

Цапля покладистой оказалась,
долго не пререкалась,
а в путь отправилась за Емелей,
летала она две недели.

Это время Богатырям показалась адом!
Погибли б с таким раскладом,
да Емеля парень отзывчивый,
(он лишь к печи и прилипчивый)
доехал на печке к болотцу быстро
и вытащил сталкеров коромыслом.

— Вот это счастье! — богатыри вздохнули,
когда от грязей лечебных отдохнули.
— Да, да, и народу поведаем
где счастье сидит, кем обедает.

Поскакали добрые витязи дальше,
а цапля крылами машет
и курлычет тревожно:
«Спасать дураков разве можно?»

Сказка о плохих наследственных генах

Было у отца три сына:
старший вредный такой детина,
средний был от разных баб,
а младший сызмальства дурак.

Выросли братья, собрались жениться.
А невест то нет, не в кого даже влюбиться.
Деваться некуда, надо ехать
за невестами, хватит тут брехать!

Вот оседлали два брата коня,
а младший полез на осла.
Оседлали и поскакали,
а где невесты живут — не знали.

Да и где бы невесты ни жили,
они б братьев всё равно полюбили,
ведь богатыри знают крепко:
любовь, она любит зацепку —
ум или силу могучую.
А у нас братец братца покруче!

Едут: силой, умом бахвалятся.
Глядь, на дороге валяется
пьяная (с почёстного пиру) баба.
«Не, мы порядочной были бы рады!» —
два старших брата сказали
и бабе помощь не оказали.

Третий, на голову сам убогий,
поднял хмельную на ноги,
закинул её на осла
и процессия к дому пошла.

А два брата вперёд ускакали
и ещё долго невест искали!
Нашли или нет — неизвестно.
Зато младшенький обзавёлся «принцессой».

Проспалась баба гулящая,
окинула взглядом бодрящим
нашего недотёпу
и говорит очень строго:
«Раз от смерти меня избавил,
я тебе буду в подарок,
как супружница али невеста.
Свадьбе быть, приготовьте тесто!»

Свадьба прошла замечательно!
Пироги удались, что совсем примечательно,
и дитятко народилось хорошее:
малость со скошенной рожею.

Народ судачил: «Плохое наследство.»
Ну, что есть, от того не деться!

О том как мужики сначала жили без баб

Жили-были все на свете:
мужики, деды и дети.
Только бабы не было ни одной,
даже завалящей какой.

Не было баб и не надо!
Только какая ж отрада
дедам, мужикам и мальцам
шастать без баб по дворам?

А дворы то у нас большие:
на них лавочки. Мысли крутые
о щах, борщах и капусте
да чтоб в округе было не пусто.

«Не пусто в деревне и ладно», —
скажут они прохладно,
вздохнут тридцать третий раз
и друг другу выколют глаз.

Вот так мы и жили, значит,
друг от друга пряча заначку,
детей никогда не целуя,
на пьянках совместных балуя.

Жили б мы так и дальше,
да какой-то маленький мальчик
во сне вдруг что-то увидел:
«Мама, мама! — кричит. — Поймите,
есть ещё бабы на свете,
они как мужики и дети,
только с губами такими
и волосами прямыми,
длинными волосами,
они их зовут косами.»

Слушали старики, дивились:
«Вот нам бы такие приснились!»

А мужики осерчали,
в путь далёкий собрались,
на лошадей и в поле:
«Надоела нам такая доля!»

Доскакали до первой кочки,
(а дома ведь плачут сыночки)
и развернулись обратно,
домой едут, на душах отвратно.

И дальше всё, как по кругу:
работа, сарай, простуда,
от мальцов головная боль,
от стариков — мозоль.

А малец то губу закусил,
обиду отцам не простил:
всё рос-подрастал
и о бабах тихонько мечтал.

А как вырос сынок,
то на кобылку скок
и галопом по тёмному лесу
в поисках матери либо принцессы.

Долго ль скакал он, не помню,
сам выбрал такую долю,
но однажды наткнулся на избы
и загадочные коромысла.

Огороды вокруг, на них бабы
матерятся, стоят кверху задом.
И от этой то вот картины
стало плохо нашей детине.

Раскраснелся, пошёл знакомиться,
не дошёл, упал у околицы.
Бабы его откачали,
пирогами, блинами встречали.

Ну и далее, всё как положено...
В общем, сложил он
меч да забрало,
и жизнь его укачала!

Но долго так жить надоело,
опять же, обида заела:
мужики сиротливо маются,
детки без мамок жалятся.

Стал паренёк баб уговаривать
собираться и к ним отваливать.
Бабы в стойку встали: им неохота
на невесть что менять свои огороды.

Видит парень, дело с точки не сдвинется:
у баб зад большой — не поднимутся.
И поскакал один,
лишь Настасью с собой прихватил.

До деревни родной доехали.
Мужичьё столпилось, забрехали:
«Надо нам идти туда жить,
или баб сюда приводить.»

Но бабы, они не коровы,
пришлось мужикам здоровым
в деревню к женщинам перебираться.

Вот с этих пор и пошёл ругаться
народ: кто с кем спит,
кто с кем пьёт,
кто с кем гуляет,
кто кому изменяет.
Времена наступили тяжёлые,
вздыхают бабы: «Плохо быть жёнами.»

И мужики частенечко вспоминали,
как запросто деньги спускали:
«Вернуть бы всё вспять да обратно!
Хочется иногда. Ай, ладно.»

Мужики и Черномор

Мы ходили по морю синему,
слова говорили сильные:
«Море синее расступитися,
волны черные растворитися!»

Море синее расступалось,
волны чёрные растворялись,
а из белой пены морской
выходил наш друг Черномор.

Говорил Черномор: «Негоже
с такою холопской рожей
море синее беспокоить,
самого Черномора неволить!»

Кланялись Черномору мы низко,
жалились ему: «Уже близко
корабелы чёрные надвигаются,
прыгнуть на нас собираются!
Помоги, Черномор, чем сможешь,
ведь ты их быстро уложишь
на дно морское пучинное.
На народушку глянь, в кручине он.»

Хмурился Черномор и злился,
пеной морской белился,
отвечал: «Эх, жизнь ваша,
как трёх-крупяная каша
овсянка, перловка и гречка:
после юности к пьянкам да к печке.
Так зачем на земле вам маяться?
Пусть корабелы палят всё!» —
и полез в своё море синее.

Мы кричали ему, да сильно так!
Но Черномор могучий
тяжело ступал, волны пучил.
Да так он волны допучил,
что шторм поднял. «Это лучше, —
обрадовались мужики, чуть не плача. —
Потонет враг, не иначе!»

И корабли затонули.
Черномор от досады плюнул,
спать отправился дальше.
А мы с берега ему машем
руками, платками! Однако,
сразу ж в кабак и к дракам:
напились, забылись. И ладно,
зато недругам неповадно.

Так и жили: с рождения к печке.
«Пойдём, сколотим скворечник,
домища побелим, покрасим.»
Ну вот, жизнь уже не напрасна!

Сказка о дураках, попе и попадье

На ярмарку много дорог.
«Почём нынче горох?»
— Десять пощёчин!
«Дорого очень!
А бобы?»
— Мимо ходи!

Но мимо ходить мы не хотели,
гусёнка себе присмотрели,
приглянулся нам поросёнок,
телёнок, козлёнок, курёнок,
позолоченный самовар
да прочий необходимый товар.

Но нас почему-то гнали,
говорили: — Вы денег не дали!

Но про деньги мы не слыхали,
мы привыкли дровами, грибами,
жиром медвежьим
и даже работой прилежной.

«Держи векселя надёжные —
долги наши прошлые!»

Но зачем же по нам кочерёжкой?
Лучше расписной ложкой,
а ещё бочкой с пивом,
чтоб мы стали совсем красивы!

— А ну валите отсюда,
и без вас тут народу запруда!

Вдруг откуд-ниоткуда поп
широченный такой идёт,
всех животом раскидывает!
Люд тощий ему завидует.

Подползает поп до прилавка,
смотрит (пущай, не жалко!)
и говорит устало:
— Мне вон тех дураков не хватало! —
и на нас пальцем тычет.
Васятка малой уже хнычет.

Хнычь не хнычь, а у попа веселее!
Мы за грош продались скорее
и бегом за хозяином следом
к самому, что ни есть, обеду.

Наелись, поп танцевать нас заставил,
еле-еле в живых оставил:
спели, сплясали, поели,
снова сплясали, повеселели!

Так прошло лет десять, наверное,
по застольям да по тавернам.
А когда мы песни уж еле мычали,
то за собой замечали,
что на лавках больше не помещаемся.
Или дюже к себе придираемся?

Но попадья говорила:
— Зачем дураков раскормила?

А сама тощей коромысла!
И вот, всё это осмыслив,
решила она нас прогнать.

Да Васятка успел сказать
попу веское слово:
«Изменяет тебе Прасковья
со звонарём Антошкой!»

Поп побил жену немножко
и та сразу умолкла.
Так жили мы долго.

А как умерли, так попадью простили.
Но на ярмарку более не ходили,
потому что денег мы отродясь не видали,
и от ангелов крылатых не слыхали,
где сытую жизнь раздавали!

Как мужики Ивана-дурака проучили

Как бы ни был пригож Иван-дурак,
да всё у него было не так:
не оттуда росли ноги и руки,
хата кривела от скуки,
отсырела поленница, дрова не наколоты,
на голове колтуном стоят волосы —
мыться он в бане не любит.
Кто ж такого полюбит?

Но мнения о себе он глубокого:
бровь дугой и роста высокого,
волосы кучерявые, русые,
губы алые, пухлые
и поступь мужская тяжёлая —
прям богатырь, не менее и не более!

«Молодой молодец,
а где твой отец,
и чего ж он тебя не высек?»

— На выселках
мой батяня,
против царя буянил.
В кандалах, а может, скончался.
С мамкой более никто не венчался.

«Понятно, баловень материнский,
вот откуда норов былинский,
а дел на копейку,
не Иван ты — Емелька!
Бери лопату, бегом на кладбище:
копай, мужичок, себе днище
да ложись в глубоку могилку —
закопаем навечно детинку.»

Погнали Ваньку на сопку:
вскопал он ямку и лёг кверху попкой.
Земелькой его засыпали
и: «По домам, не выплывет!»

Ванька кричит: — Ой простите,
работать пойду, не губите!
В бане полюблю мыться,
уже надумал жениться,
и хату с печкой поправлю,
в сарай скотину поставлю.

Пожалели мужики Ваню:
«Вылезай да не будь болваном!»

Иван вылез, домой побёг.
И обещания выполнить смог:
умылся, побрился,
печь побелил, женился.
Хату всё село ему ставило,
корову маманя справила.
В работёнку с головою ушёл.

Второй, третий годок пошёл...
Родились, подрастали дети:
дружно пашут! А плетью
достаётся быку да кобыле.
Иван-дурак так и не бил их,
деток своих, ни разу:
его не лупили, и он — не зараза!

А как в могиле лежал — не помнит,
то ли некогда вспоминать, то ли больно.

Чудо лесенка для бабки

Чудо, чудо-лесенка,
лесенка-чудесенка!

Я по лесенке пойду,
прямо к господу приду,
приду к богу на порог
и узнаю жизни срок:
«Скажи, скажи мне, боженька,
только осторожненько:
сколько мне осталось жить,
сколько в девушках тужить?
Только, только, боженька,
не скажи мне ложненько!»

Бог поохал, повздыхал,
недолго думая, соврал:
«Ты не бабою помрёшь,
а в сидя в девках отойдёшь!»

Ой бяда, бяда, бяда!
Зачем залезла я сюда?
Вниз спущусь по лестнице,
мне больше ни невеститься!

*
Год идёт, другой проходит.
Уж какой жених уходит
с распечальной головой.

«В девках я помру, к другой
поскорее уходи,
не стой у бога на пути!»

Так я жила десятки лет,
соблюдая свой обет.

Постучался дед седой:
— Двери, старая, открой!

Подала я деду обед,
рассказала свой навет.
Дед печально кушал,
вроде бы, не слушал.

Потом встал да и сказал:
— Иди в погреб, доставай
лесенку-чудесенку,
хватит куролесить тут!

Я за лестницей сходила,
её к небу прислонила,
хмыкнула: «Да полезай,
помирать мне не мешай!»

Дедок кряхтя, да и полез.
Что ты, богу кака честь!

«Эй, а спросишь ты чаго
да у бога самого?»

— Я чаго? А я ничё,
я за смертью. Ты чего?
Смерти ждала, полезай!

«Дед, с судьбою не играй!
Мне тут сказано сидеть
да в окошко всё глядеть.»

— Бабам чё ни скажешь, верят!
Кто ж те жизню так отмерит?
Бог, он любит ткань холщё,
яйца, крупы, молоко...
Собирай да полезай,
время даром не теряй!

Я собрала ткань холщё,
яйца, крупы, молоко.
Плюнула на свой обет
и за дедом лезу вслед.
Ох, крута как лесенка,
лесенка-чудесенка!

*
Как бы то бы ни было,
делегация прибыла
на самое то небо:
был тут бог иль не был?
Кричали мы бога, кричали,
накричались, устали.

— Доставай, бабка, обед! —
говорит мне трезво дед.

«Дык ведь это богу!»

— Ишь ты, недотрога.
Давай, вываливай
иль иди, проваливай!

Ну я вывалила, плачу.
Дед жрёт. Что всё это значит?

А хрыч наелся, вниз полез:
— Значит, бог уже не здесь!

Ну и я полезла.
Жизнь прожила честно,
а сегодня в тупике,
объясните, люди, мне:
бога надо слушать,
иль всё, что есть, то кушать?

Жабо-люди и учёные с их дурацкими генами

— Ну здравствуй, моя подружка
зелёная, блин, лягушка;
давай-ка, милая, целоваться,
а потом пойдём заниматься
делами совсем хорошими:
детей делать красиво сложенных
и жить долго, и счастливо!

Но подозрительно безучастливо
в руках Ивана лягушка сидела
и с тоской вселенской глядела,
выпучив серые глазки:
«Целуй меня, мой прекрасный!»

Поцеловал Ванятка её и случилось:
лягушка вмиг превратилась
в красивейшую полубабу,
зелёную полужабу!

Ну что случилось, то и случилось.
Невесту повёл домой(в какую уж превратилась).
Как привёл, так и лёг с ней в постель,
а на душе то ли вьюга, а то ли метель.

*
Дети ж родились на удивление удачные.
Мальчик, девочка, мальчик:
все полулюди —
зелёное тело, а про остальное не будем.

Но главное даже не в этом,
а в том, что другие дети
жаб-малышей полюбили:
играли с ними и били.

Когда же выросли жабо-детки
и поняли, что они ни те и ни эти,
а какой-то новый невиданный вид,
так сразу к учёным пошли:
— Так мол и так... Изучайте,
опыты на нас ставьте,
да дайте полное нам довольствие:
крышу, мыло и продовольствие!

*
Определили жабо-людей в зоопарк,
тем более, что там был парк
для гуляния.
И опыты-испытания
проводить в зоопарке раздольно,
удобно и даже привольно.

Животные полужаб полюбили:
играли с ними, ластились.
Не жизнь началась, а сказка!
Отец приходил, давал травки.

А мать в зоопарк не пускали,
её саму туда чуть не забрали.
В остальном же всё было неплохо:
то каша, то суп с горохом.

*
Впрочем, история биологически тупиковая.
Учёные мониторили
жаб, но безрезультатно:
какой-то ген у них был непонятный —
совсем безхромосомный.
В общем, дурдом для науки полный!

А пока учёные бились,
полужабы в людей влюбились:
в посетителей зоопарка
Машу, Колю и Жаннку.

У молодых наших свадебки скоро.
Глядишь, и ген появится новый,
какой-нибудь нереальный.
Слух пошёл по стране: «Виртуальный!»

Плач царевны лягушки

Без Ивана, без буяна
жизни нет, сплошная грязь!
Без Ивана, без болвана
в девках засиделась я.

Ой да на зелёную царевичи не смотрят,
ой да об махоньконькою спотыкаются.

А дети найдут,
так обязательно плюнут,
чтоб они провалились все
сквозь землю окаянные!

А маменька говорила:
я в помёте самая красивая,
я в болоте самая приметная.

Тьфу на тебя,
аист распроклятый!

Оп-па, стрела упала,
да в соседку дуру попала.

Поскачу —
труп в болоте утоплю,
а стрелу засуну в рот.

Что ж Иван ко мне нейдёт?

Как кот Васька ходил за совестью

Старик со старухой поспорили:
кому идти за совестью?

У старухи
болит ухо,
а у деда голова.
Эх, была не была,
пойдёт за совестью кот.
А что ему, коту?
Окромя блох
и бед нету.

Собрался Васька, взял узелок,
залез в сапог,
вылез, плюнул,
так за совестью дунул!

Пока шёл, устал,
лёг, поспал,
потом бегал за бурундуками,
за мышью, за птицей с силками,
пожрал, опять поспал,
каку свою закопал,
почесался, умылся;
понял, что заблудился,
жалобно замяукал, плюнул
и домой без совести дунул!

А Совесть ходила кругом
под самым толстенным дубом
и всё ждала кого-то,
наверно, Ивана из сказки.

*
Закрывай, Егорка, глазки
спи да думай о совести крепко:
это тебе ни репка,
её не посадишь в землю
и поросям не скормишь,
а за ней лишь, как кот Васька,
в лес ходят и ищут, и ищут...

Книга, брага и кощей

«И зачем тебе, дед, писания,
когда брага поспела?» — Сказания
в письменах сокрыты великие.
Видишь книгу, молчит открытая.

А копнёшь поглубже, раскрывается:
Кощей Бессмертный из нее усмехается,
ведуны, колдуны… Слышишь, бабка,
неси-ка брагу, коль сладка!

Я под брагу читать как-то пытался,
да язык у меня заплетался,
а любить под брагу я умею:
потоптал не одну Пелагею!

«Пелагея — это я, ты дед, рехнулся!»
— Да нет, родная, обернулся
я конём да тридцать три уж раза!
«Эх ты, старый пень!» — А ты зараза!

Вот так мило и поговорили,
бражки тридцать третий раз налили
и пустились в пляс!

Пускай хохочет
Кощей Бессмертный,
видно, тоже хочет.