Сахалинские каторжанки, Смешные мемуары Опции

[Инна Фидянина-Зу...]

Все произведения автора на этом форуме (ссылки):
Маша и самовар, Сказки о животных
Алиса и Диана в тёмной Руси
Сказки тёмной Руси
Нежить и Егор Берендеевич
Нежить и богатыри
Сахалинские каторжанки
Фантастические стихи

мемуары, 18+

(Воспоминания о семье и детстве автора. Все имена и фамилии в точности соответствуют реальным людям.)

Главные герои:
Инна Зубкова — девочка
Валентина Николаевна Зубкова (Горыня) — мама
Иван Вавилович Зубков — папа
Вавила Степанович Зубков — дед
Прасковья (Паша) Никаноровна Зубкова — бабушка
Анатолий Каргаполов — мальчик
Нина и Николай Каргаполовы — друзья семьи
Ирина Бурганова — девочка
Илья и Люся Бургановы — друзья семьи
Антонина Марковна Шарапова — учительница начальных классов
Розыя Ахметовна Ли — учительница русского языка и литературы

Место действия: о.Сахалин, посёлок Мгачи 1970-е годы

Аннотация: Короткими миниатюрами рассказывается о детстве в СССР на далёком острове Сахалине.

Пролог

Коренные и не коренные каторжане

— На севера, на севера, на севера! На севера, — сказали доктора. — На севера, где северный народ даже в пургу не пропадёт.
На севера отправилась Москва Брянск, Белоруссия, Литва. На севера: на Дальний на восток, на Сахалин, Курильск, Владивосток, на БАМ, Амур, в Хабаровск.
О, сколько ж нас пропало, пропало навсегда! Там наша даль-земля, она нас понесла и всё несёт, несёт вперёд, вперёд, вперёд!
А впереди пурга и бешеный народ. Ну кто его поймёт? То пляски-свистопляски, то мёрзлая вода, то горы-перегоры, то дружба навсегда!
И горе рекой: хоть купайся или пой про горы-перегоры, про рыбу и про лес, про баню, прорубь, шубу.
Ну вот и чёрт залез в истерзанную душу: «Такие, брат, дела.»
— Зачем же я припёрся на эти севера?
— На севера, на севера, на севера, на севера! — сказали доктора.
Я верю, верю, верю докторам, свой север никому я не отдам!
Пьяный доктор спит на лавке, мёрзлый город не поёт. Не помри сегодня, Клавка, сала шмат Колян несёт.

*
Сахалин — это такое место, куда постоянно кто-то приезжает и уезжает. Наёмники работают месяц, два, полгода, пять лет, десять и уезжают обратно. Поэтому Сахалин их глазами — это перевал база, вечный поезд, караван-сарай. Но есть и такие, кто остаётся тут навсегда. И тогда в их глазах остров постепенно превращается в родину, ту самую, самую-самую, родную и близкую. А о своей прошлой родине забывают навсегда. Вот спросишь их:
— Ты, друг, откуда?
А он и не помнит:
— Дык местный я, свой! Вы чё, ребята?
Но есть ещё и те, кто родился на острове. И их большинство. Вот им то Сахалин не кажется караван-сараем, для них это статичная территория окружённая колючей проволокой, то есть водой. И они точно знают, что тут рождённый, здесь и должен умереть. А те недосахалинцы, которые рискнули покинуть островную зону навсегда, умирают в страшных муках где-то далеко-далеко в Краснодарском крае или того хуже — в Калининграде. Ну такова участь всех предателей, не будем об этом.

[Инна Фидянина-Зу...]

Мой первый стих

В четвёртом классе я написала свой первый стих (ну и последний на долгое, долгое время). Не помню о чём. Попёрлась читать его мамке. А Валентина Николаевна с Ниной Петровной той порой посиделки устроили — водочку тихонько попивали, сальтисоном закусывали. Знатные у мамки сальтисоны получались — это свиные желудки, набитые потрохами, сваренные в воде и дозревающие потом под прессом, прямо как головки сыра. Вот сидят две тётеньки, дегустируют, кайфуют! Тут я со своим стихом. Читаю. И что-то тёте Нине прям так захорошело, что решила она обосрать моё творчество:
— Не пиши, не твоё это! Иди лучше к Толику за стол, вон он как красиво корабли рисует. Моряком станет. Капитаном.
У мамки от удовольствия тоже язык зачесался:
— Ну правда, дочь, что-то не очень. Не быть тебе поэтом, не майся дурью. Иди лучше к Толику за стол, порисуй кошек. Кошки у тебя хорошо получаются.
Иду, рисую кошек. Ведь кроме кошек у меня ничего не получается.
А через много лет я поняла:
1. Для художеств меня нет зрительной памяти.
2. Тёте Нине и тёте Вале просто захотелось меня потроллить.
3. Толик обрёл душевный покой, только когда завязал с работой в море и устроился на суше.
4. Я поэт, и это не обсуждается!

Кем я должна стать

Сижу, делаю уроки. Иван Вавилович подошёл, всмотрелся, погладил меня по головке:
— Ну и кем мечтает стать наш великий математик, когда вырастет?
Перевожу взгляд на отца:
— У меня три варианта событий: писателем — раз, океанологом — два, пасечником — три.
Отец прыснул:
— Ты в этот список забыла внести космонавта и продавщицу.
— Почему забыла? — сурово спросила я. — Они были в моём списке, но в далёком детстве.
Иван снова прыснул:
— Это когда ты ещё сцалась?
Отворачиваюсь.
— Нет, дочь, ну ты мне объясни, свой выбор, ведь писатель, пасечник и этот твой, как его... океанолог, они ж и рядом ни стояли!
— Это как?
Батя чешет репу и долго объясняет насколько эти профессии различны, чтобы мечтать о них одновременно. Я понимаю ход мысли взрослого человека и раздосадованно объясняю:
— Пасечником я сама хочу быть, ну нравится мне это дело — мёд есть. Токо на Сахалине пасек нету. Вот я и заведу. Но! Твоя жена без конца талдычит о том, чтобы я стала человеком с высшим образованием. Поэтому придётся стать океанологом.
— А почему именно им?
— Ну я сперва хотела стать зоологом, а потом подумала: без рыбы я жить не смогу, а её на острове всё меньше и меньше. Надо ж её кому-то спасть от браконьеров!
— Хм, ну тогда в рыбнадзоры надо идти.
— Нет, надо стать именно человеком, поэтому только в науку! Рыбзаводы там всякие... Понимаешь?
— Понятно. А писателем почему? Кстати, они ведь тоже ого-го какие люди!
Я вяло махнула рукой:
— Мне дяденька сказал, что я писателем стану. Но тётя Нина с твоей женой обнаружили у меня полное отсутствие таланта.
— Какой дяденька?
— Ай, прозрачный такой, огромный, больше нашего огорода.
— Призрак что ли?
— Ну ты, папка, смешной! Призраки, они дурные и тело хоть какое-никакое, но имеют. А этот был совсем без тела. То есть совсем! Понимаешь?
— Нет, не понимаю, но я это, пойду. Дела у меня: жену свою и тётю Нину поругаю. Ишь, придумали: у моего ребёнка таланта нет. Таланта. Нет! Нет!! Таланта!!! — отец восклицал всё сильнее, на ходу выдёргивая ремень.

Конфеты, мёд и геморрой

Батя как придёт с шахты, отоспится и бегом на огород, к свиньям, в столярку... Опять же, дров наруби, воды, опилок наноси, навоз перелопать и так далее. Соответственно и ел много. А как нажрётся, то из маленькой кружки пьёт чай с конфетами. Сколько конфет ни положи — все умнёт! Однажды насчитав после него двадцать два фантика, мать всплеснула руками:
— Да жопа же слипнется!
А ему, дурачку, всё весело, Иван зовёт меня:
— Инн, иди посмотри, слиплась у меня жопа или нет?
Я фыркнула:
— Там и смотреть нечего, твои геморройные шишки никакими конфетами не залепишь!
Отец расстроился:
— А ежели мёдом попробовать?
Я ехидно развела руками:
— А где мы столько мёда наберёмся? Нет на Сахалине пчеловодов! Говорила я вам, что хочу пасечником стать. Нет же, вам институты подавай! Дулю теперь тебе, а не мёд! Вот и ходи со своим геморроем, мучайся.
Тятька крякнул и зыркнул на жену:
— Валь, может и правда, пущай девка в пчеловоды идёт.
Валентина ойкнула и схватилась за сердце:
— Ничё, Вань, с геморроем можно жить. Срастётся как-нибудь сам. Вареньица принести?

Солнце, я и пузыри

Только в детстве было чудо — мыльный, маленький пузырь.
— Ты такой смешной откуда?
«Я от солнышка, держи!»
Я держу, ему смешно. Лопается. Смерть его почему-то так печальна. Начинаю дуть сначала. Мыльный, маленький пузырь, ты не лопайся, держись! Сядет круглый на листок, рассмотрю его... Не то!
— Ты не солнышка дружок, а от радуги кусок!
Он хохочет и взрывается. Солнце с неба улыбается: «Сама не лопни от гордыни, стихов как понапишешь, Инна!»

Шахматный турнир

Прибегаю со школы запыханная, кидаю портфель на диван:
— Пап, я завтра еду в Александровск-Сахалинский на шахматный турнир, покажи как фигуры ходят, а то я что-то подзабыла!
— Здравствуйте, приехали! Моя дочь почётный член ордена «Белой ладьи»?
— Ну да, то есть нет. В общем, нас всего четыре человека едут — это те, кто умеют играть!
— О, моя дочь умеет играть? Гроссмейстер, значит.
Я решительно кладу шахматную доску на стол и расставляю фигуры. Деваться некуда, Иван Вавилович, кряхтя, садится, и мы до вечера осваиваем ходы-выходы, шахи-маты, нокауты.
Ну что я вам хочу сказать, ехала я на тот турнир гордая, уже почётным легионером «Пешки-белогвардейки». А в соперники-супротивнички мне достались такие же опытные ребята: заняла я среди них почётное четвёртое место. И награду домой везла трепетно: блокнот и набор цветных ручек. Половину приза (цветные ручки) батяня захапал себе (матери письма из дома на летнюю кухню писать), и пояснил это тем, что он целый день на меня угробил:
— Должен же я хоть что-то за это получить!
— Должен, Ванечка, должен! — блестела я счастливыми глазками, раскладывая шахматы перед его конопатым лицом. — Расставляй фигуры, через две недели едем на второй тур.

Лес и зайка

Лес — это мой мир. Он во Мгачах самый лучший — опушечный. А на опушках голубика, черника, клоповка, у побережья морской шиповник размером в сливу. Ягоду тащим вёдрами. В бору грибы. Мы собираем и едим маслята, белые, шампиньоны, подосиновики, подберёзовики, грузди, а все остальные — мусор. Лису, зайца или рябчика, глухаря, куропатку встретить — обычное дело. А вот медведь каждый год кого-нибудь да задирает насмерть. Скотину, так ту тоже. В лесу я гуляла всё время, очень часто одна. Но с медведем не сталкивалась. И взрослые почему-то без страха детей в лес отпускали. Другой народ, чудной, бесшабашный. Я своих дочек в жизни бы одних не пустила, да и сама боятся стала, как со Мгач уехала. Будто заговорено всё вокруг!
Но вот я снова маленькая в лесу:
— Пап, а заяц — человек?
— Да что ты, дочь! Вот медведь тот да, оборотень.
— Пап, оглянись, смотри, заяц на двух лапах стоит, на нас смотрит. И ростом он меня поболее.
— Ах ты ж, ну да, этот человек. Кинь ему хлебца. Это тот, который тебе гостинцы передавал, помнишь?
Кидаю зайцу хлеб:
— Убежал.
— Не плачь, вернётся, как уйдём, так и вернётся, съест хлебушко, обязательно съест, он грамотный!
— Книжки читать любит?
— А то!
— Лу ладно, я ему сказку напишу.
Уже дома я сделала книжку-малышку для зайчика, сшила её нитками, что-то там написала, раскрасила:
— На, папулечка, отнеси её моему зайчику, пусть своим деткам почитает.
И Иван понёс зайцу книжку. А куда деваться? Ведь дочка у него строгая, ежели чего и спросит. Ответ держать придётся.