Сказки тёмной Руси, цикл Опции

[Инна Фидянина-Зу...]

Все произведения автора на этом форуме (ссылки):
Маша и самовар, Сказки о животных
Алиса и Диана в тёмной Руси
Сказки тёмной Руси
Нежить и Егор Берендеевич
Нежить и богатыри
Сахалинские каторжанки
Фантастические стихи

Купала, Кострома и русалка Мавка

В нашей Волге-матушки русалки всяки-разные шастают, воду баламутят, доброго мужика с панталыку сбивают. И имена у них разные. Водяница — жена Водяного: так то утопленница из крещёных или девка несчастная, своей роднёй проклятущая. Есть Лоскотуха (Щекотуха по нашему): заманит она в омут и защекочет до смерти любого хожего-перехожего. Лобаста — самая злющая и старая русалка, из рода нежитей — водяная бабка Ёжка. И Мавка… А вот Мавка не девка-чернавка, как другие русалки, а происхожденьице имеет благородное.

Ты послушай-ка о ней
и тёпло молочко попей
(от вредности).
Дык, ни в горе, ни в бедности

жил да был на небе бог луны и огня — крылатый пёс Сварожич. И полюбил он богиню ночи Купальницу, ту что на брегах Волги жила. И родились у Сварожича и Купальницы дети: сын Купала и дочь Кострома. А коварный громовержец Перун преподнес новорожденным наичуднейший подарок: вложил он частицу своей силы в папоротник, который расцвёл дивным цветом, и этот цветок Перун подарил детям. Росли детки, подрастали, божьей силы набирались, подарок дядюшки Перуна свято берегли. Но однажды случилось несчастье. Гулял как-то по бережку Купала с цветком папоротника в руке, учуяла аромат волшебного цветка птица Сирин и захотелось ей забрать его себе. Подлетела она к младому Купале близко-близко, затянула свою песню заунывную и увлекла за собой парубка. Шёл он, шёл за Сирин следом, пока божья птичка ни столкнула его в мир мёртвых Навь, а дивный цветок папоротника с собой унесла. Много лет искали родители сына Купалу, но так и не нашли.
Прошли годы, подросла их дочь Кострома, и удалые молодцы стали звать её замуж, но она ни за кого не пошла. Сплела Кострома венок, надела его на голову и сказала, что станет женой того, кто сумеет сорвать венок с её головы. Но никто не сумел его сорвать. Вышла Кострома на берег Волги и закричала: «Эх, боги, боги! Нет на этой земле никого, кто достоин меня!»
И тут порыв ветра сорвал с её головы венок и бросил в реку. Венок упал на воду рядом с лодкой, в которой сидел добрый молодец. Подобрал он венок и принес его Костроме, ну и поцеловал нечаянно. И возникла между ними любовная страсть. Решили они идти к Сварожичу и Купальнице, как муж да жена: на поклоны низкие, на благословеньице великое. Но родители узнали в женихе Костромы своего потерянного сына Купалу. А когда Кострома с Купалой поняли, что они родные брат и сестра, не смогли дальше нести свой крест и взявшись за руки, бросились с крутого бережка в глубокие воды реки Волги. Купала погиб, а Кострома обернулась русалкой.
И назвала она сама себя Мавкой, поселилась в самом гибельном омуте и стала в ясен день плакать-горевать, Купалу поминать, а в лунну ночь оборачивалась прекрасной девой и караулила добрых молодцев. В каждом из них она видела Купалу, но осознав, что это не он, в ярости кидала несчастного на растерзание водяным духам да мерзким упырям.

Ну вот, молочко испил и силы набрался,
дочитал преданье Егорка, не сдался!
Теперь послухай, что было дальше:
прошло сто лет, сто веков. Остался

род людской и вовсе без мужичья — всех извела богиня Мавка! Стали бабы думать как проклятущую изжить: палками её забить или утопить? И то и другое не подходило — телом склизка русалка: круть-верть, хвостом махнёт и ищи её, свищи! Кинулись тогда бабы за войском. Бегали туда-сюда, а войско то тю-тю! Коль мужиков нет, то и войска нет. Даже плохонького скотника с вилами иль рыбачка с неводом — и тех не сыскать. Решили бабы сами в последний бой идтить! Взяли они вилы, бредни рыбацкие и пошли! Дошли до Волги-матушки, до той гнилой её заводи, где русалка Мавка живёт, закинули бредни в воду, вилы навострили и ждут. Год ждут, другой, третий... Ждали б они так ещё лет десять, но девка Парашка заприметила на другом бережку спокойно сидящую Мавку и расчёсывающую свои длинные золотистые волосы!
— Ах, ты зараза окаянная! Нежить, на божью жить непохожая! — матерились бабы на Мавку, грозя ей кулаками да вилами.
Но деваться некуда, осталось лишь одно верное средство — звать на помощь поляницу удалую. И пошли бабы. И позвали. Ну что ж, оторвала поляница свой мощный зад от печи, выползла кое-как из терема, вздохнула тяжко-тяжко, разделась догола и попёрлась к реке — русалку Мавку отлавливать. Ходила поляница туда-сюда по бережку, ныряла в воду, выныривала... Но не изловила русалку, та духом бестелесным обернулась и след её простыл! Зато поляница из воды повыкинула всех мужиков, молодцов и парубков — ни живых, ни мёртвых.
Зарыдали бабы, заплакали над телами своих мужей, сыновей и отцов, да стали кумекать: как род мужичий оживить. А поляница не спеша оделась, обулась и давай одного за другим мужичков за ноги переворачивать — воду из них вытрясывать, те откашливались и оживали. Так она их всех порастрясывала да на ноги поставила. Могучих русских богатырей тоже. Никого не пощадила злыдня Мавка, никто ей в женихи не подошёл.
Ну, а пока народ от горя тяжкого отходил да оживал, поляница удалая надумала Мавку замуж отдать и тем самым успокоить ведьму на веки вечные.
Вылепила поляница из глины фигурку её брата — Купалы, вдохнула в неё жизнь, нашептала на ушко свои приказы заветные, да и выпустила из могучих рук. Побежала фигурка своими ножками, выросла на бегу до добра молодца статного, красивого, румяного, точь-в-точь на Купалу похожего. Назвала его поляница Иваном, одарила гусельками яровчатыми и отправила к гнилой заводи балакать.
Сел Иван Купала на бережок, ударил по струнам звонким и запел свою песню призывную:

Ты приди, Кострома, на крутой бережок,
на нём ждёт тя любимый дружок,
сто лет ждёт и сто веков
жизнью живёт без снов,
плачет, горюет,
никого не целует!
Ты приди ко мне, Кострома,
как к милому другу жена,
обними, поцелуй
да до смерти замилуй!

Услыхала эту песню злая Мавка, ёкнуло у неё сердечушко, вышла она на крутой бережок и кинулась Ивашке в объятия. Схватил лжеКупала русалку и стал сжимать её в крепких объятиях! Сжимал он деву, сжимал, пока совсем ни задушил. Обмякла русалка в глиняных руках Ивана и выпустила дух Костромы на волю. Вот так и ушла Кострома в страну мёртвых Навь, а там она встретилась с Купалой. И зажили они там так, как богам положено: по-братски, по-сестрински, без всех этих страстей людского мира.
А на земле Кострому в потусторонний мир очень хорошо проводили. Поляница костёр большущий разожгла, в нём и сожгли тела глиняного Ивана и русалки Мавки. А что эти тела? Как есть — пустышки! Народ от радости через этот костёр прыгать удумал: и мужики прыгали, и бабы, и все вместе. Так до сих пор и прыгают в ночь перед летним праздником «Ивана Купалы». И песни поют заунывные, те что на пение птицы Сирин похожи:

Кострома, Кострома,
ты приди к нам сама!
Сама печь задуй,
сама с детками балуй,
усыпи Егорку,
но не дай ему вольку:
пусть не ходит до ручья, до ручья.
Пожалей нас, Кострома, Кострома!

[Инна Фидянина-Зу...]

Три брата Доброслова

Гуляли, значица, по матушке Руси три статных молодца, три брата Доброслова. И добрых слов у них было немерено: кому здравия пожелают, кому советом помогут, а кому и утешеньицем. Младший брат Доброслов был хорош со всех сторон, потому как слово вещее знал. И слово это — бу... ба... бе... Ах, впрочем, неважно! Что толку нам с вещего слова? Морды свои лживые словесами не отбелим, токо больше грехов на душу навесим, да и те не взвесим.
Средний брат Доброслов был пригож со всех сторон, потому как байки светлые знал. Вот вы слыхали байки светлые, нет? И я не слыхала, я всё про нежить да нечисту силу баи баю. А он про Ярило да про прочи светила гутарит, вот поэтому его душа птахой и порхает.
Старший же брат Доброслов — горбун. А сё от поклонов уважительных: кланяется он низёхонько, извиняется скорёхонько да головушкой об сыру землю бум-бум-бум! Ну как тут ни скрючитца да ни скукожица?
Вот так и ходили три Доброслова по земле Русськой, пыль дорожну поднимая, пыль словесну пуская, а делов не ведая. Но на то они и Добрословы, шоб не руками махать, а языками чесать. Но люди, они ж неразумны по большей своей части, не всегда внутренню суть Добрословов уразумевали: то каликами перехожими их обзовут, а то и дармоедами покличут. Но самые понятливые братьёв божьими людьми называли да в хату к себе звали, а те и не отказывались. День гостюют, два гостюют, три... А когда хозяин иль хозяйка смекали, шо Добрословы — дармоеды и есть, гнали их взашей со двора!
Ну вот, значица, гуляли братья как-то раз по реке Каменке. Увидали девку завидущю: красно платюще до муравы свисает, коса до пояса, очи за волосями прячет, стоит у деревца, плачет. Подходят к ней три наших молодца, три красавца расписных:
— Почто, младая баба, рыдашь, пошто глаза не подымашь?
Испужалась девица парней пришлых, есщо пуще очи прячет и робко-робко так возговорит:
— Меня батюшка из дома прогнал.
— Чего так?
— Брюхатая я! — и зарыдала девка горше прежнего.
Удивились Добрословы, нахмурились:
— Эка невидаль — брюхата! Возрадоваться надо да дитятку ждать, а мужу слова ласковы в постельке шептать.
— Тут то сё и дело, нет у меня супружника, а был у меня полюбовник — тятьке неугоден, маменьке не мил.
— Из батраков что ли, совсем нищ да гол как сокол?
Перестала плакать девица нарядная, ухмыльнулась як луна, подняла на Добрословов ресницы пушисты и тихохонько хихикнула:
— Та не, и статен, и румян, и работящ, и роду вольного. Но у Вани есть один изъян, намедни он был сильно пьян и поспорил с моим тятечкой: кто кого переборет.
— Ну и?
— И проспорил Ваня, и-и-и... — зарыдала девка вновь. — «А к чему в семье хилый яки тощий?» — сказал папочка и погнал жениха вилами. А вилы вострые были, они его наскрозь и проткнули.
— Ух ты, боже ж мой! — возголосили Добрословы.
А девка продолжила нелёгкий сказ:
— Ну как Ивана схоронили, то оказалось шо я брюхата без мужа и даже без жениха. Как ни крути, порочная. Утопиться я собралась, добры молодцы, не стойте у меня на пути!
Хмыкнули мужики, пожали плечами:
— Да мы и не стоим вовсе! Иди, топись. Нам то что?
Не понравилось это глупой мамке, она бровью повела, руками развела, глаза сощурила и мурлычет:
— А шо это вы меня на тот свет побыстрей спроваживаете? У меня, поди, дитя во чреве сидит, ножками телепает, того и гляди загугукает!
Отвернулись от неё Добрословы:
— Ну не хочешь, не топись, а мы дальше пойдём, нам и дела нету!
А девица сноровистой оказалась, топнула ножкой, звякнула серёжкой и хвать старшего Доброслова за рукав:
— Постойте, негоже бабу одиночкой в горести оставлять!
— А твому отцу гоже женихов на вилы сажать? Поган твой род! Вот нисколечко нам тебя не жалко.
Выпучила утопленница зенки страшные, жутко ей стало отчего-то: речка Каменка журчит угрожающе, ворон чёрный на ветке всё «кар» да «кар», а хожие-перехожие стоят — над ей надсмехаются.
И побёгла она к себе во двор — отца палкой бить да...
— В гроб ложить.
— Не, во гроб не положит, а так, покалечит немножко.
— Не покалечит! Откуды в ей силы мужицкие? Намнёт бока и отпустит. Будет знать старик, как парней да дщерей в тёмну Навь спроваживать.
— И то верно.
И побрели дальше три Доброслова, три добрых молодца: кому покланятца да здравия пожелать, кому советом помочь, а кому и утешеньицем.

А ты спи, Егорка, долго,
но коль получишь по лбу,
то знай — тебе наука
такая штука, штука.