– Скырлы-скырлы, – скрипело за окном. – Скырлы-скырлы.
Максим потянулся, разминая затекшую на жесткой вагонной полке спину, и протер заспанные глаза. О его единственном соседе по купе, вышедшем еще вечером в Екатеринбурге, напоминали только полупустая пластиковая бутылка с водой, притулившаяся на столике, да мятый пакет из-под белья, заткнутый под скатанный в рулон ветхий полосатый матрас. Ну и еще чуть вился запах чужого тела – едва уловимый, терпкий, мускусный, обильно удобренный ядреным ароматом дешевого дезодоранта.
Не стучали колеса, не дергался в привычной мелкой тряске вагон, не бряцал в фирменном подстаканнике мутный стакан, не долбилась в стенку висящая на крючке обмотанная скотчем пластиковая вешалка – поезд стоял.
Максим приподнялся на локтях и, вывернув шею до сладостного щелчка за ушами, выглянул в окно.

Там угрюмо высился сумрачный ночной лес. Света, падающего из редких окон, хватало на то, чтобы разогнать мрак около самого вагона – но дальше уходила тугая, плотная чернота январской ночи.
Снег здесь был нетронут – в прямоугольниках света поблескивало и искрилось абсолютно ровное и гладкое, словно накрахмаленное, белое полотно. Ребенком, приезжая к бабушке в деревню, Максим любил нырнуть в такое со всего разбегу, вздымая колючее и пощипывающее щеки облако, отплевываясь от скрипящих на зубах льдинок, заливисто хохоча и фыркая талой водой. Бабушка ругалась, грозила простудой и обморожениями – но разве он слушал ее?
Белизну оттеняла черная громада леса – сквозь плотно переплетенные ветви и лохматые верхушки деревьев – это же сосны, да? или ели? не разглядеть – тускло мерцала большая полная луна в обрамлении серебристых облаков. Казалось, что это не с неба идет свет – а наоборот, снег освещает все вокруг, выхватывая заодно где-то наверху и белесый пятак луны, и перламутровые разводы на ночном небе, и мелкую россыпь звезд, складывающихся в смутно знакомые очертания.
Грех сидеть в душном и тесном купе, когда рукой подать до такой монументальной и величественной красоты – на мгновение в Максиме проснулся поэт. Хотя, может быть, это было всего лишь замаскированное желание покурить.

Зевая, он сел на полке, нашарил ногами старые стоптанные кроссовки и снова – на этот раз сладко, от души, так, что томительно заложило уши, зашумело в голове и забегали по спине тугие мурашки, – потянулся. Он спал вчера весь день, прерываясь лишь на вялое поедание холодной курицы и задубевших пирожков с капустой «чтобы не пропало», так что сейчас чувствовал себя муторно, тухло и даже как-то пожевано. Голова была тяжелой, во рту стоял неприятный вязкий привкус, слюна скопилась комком где-то в горле – хотя вчера Максим не пил ничего крепче апельсинового сока. Да и позавчера, к слову, тоже.
Он повертел головой, похрустывая шеей. Итак, судя по расписанию, которое он заучил во время походов в туалет, ночных станций сегодня быть не должно. А следующая вообще в семь утра. Значит, это техническая стоянка – во всяком случае, именно так с умным видом говорил отец, когда маленький Максик, проснувшись ночью от непривычной тишины, дергал спящих родителей и плакал, что их завезли в лес, отцепили вагон и оставили.
Он бросил взгляд на помятую подушку и потер небритую щеку. Спать не хотелось: от одной мысли снова вытянуться на неудобной и короткой полке и закутаться в казенное колючее оделяло, замутило. Может быть, прогуляться? – снова шепнуло уже не маскирующееся под фальшивую романтику желание.
Ежась, потирая руками плечи и зевая так, что челюсть угрожающе щелкала, Максим поплелся по едва освещенному коридору к проводнице.

Судя по всему, в Екатеринбурге вышла большая часть вагона. Двери половины купе были открыты, обнажив привычный беспорядок спешных сборов – пустые тетрапаки на столиках, мешки с мусором на полу, небрежно брошенные подушки и одеяла. Из-за других, плотно затворенных, доносились густой храп, сонное бормотание и вился пока еще едва уловимый характерный смрад давно нестиранных носков. Максим пожал плечами – вот к чему приводят скидки на верхние полки в купе. Ехала бы эта туристическая маргинальщина в плацкарте – и горя бы не знала. Нет, сейчас продрыхнутся, а завтра начнут на гитаре бренькать да байки травить, сопровождая все громким ржанием. Черт… а беруши-то он дома забыл!
Максим расстроенно выругался шепотом и пнул складку на старой, с истертым ворсом и протоптанной тропинкой, дорожке.
Уже около первого купе на него терпко пахнуло свежим воздухом. С непривычки на секунду даже закружилась голова, и он вынужден был схватиться за стенку, чтобы не упасть. Казалось, даже можно было определить границу, где колом стояла спертая вонь непроветриваемого уже с неделю вагона, – и куда дотягивался морозный, вкусно скрипящий при вдохе, аромат зимней ночи.
– Когда поедем? – спросил Максим у сонной проводницы, которая внизу, ежась и приплясывая, утаптывала снег около дверей.
– Через полчаса, – зевнула она. – Сорок минут стоянка, минут десять как уже.
– Можно покурить?
– Неа, – мотнула проводница головой.
– Ну пожалуйста.
– Не положено.
– Ну пожаааалуйста, – демонстративно заныл он.
– Курить – здоровью вредить, – наставительно ответила проводница и отвернулась.
Максим пожал плечами и отправился назад, в глубь вагона. Не очень-то и хотелось. Так-то он в пустом купе может и в окошко покурить, никто не заметит. Стерва.
Он задумчиво постоял около бойлера, потыкав пальцем в уже остывшую лужицу на поддоне и тупо таращась в непонятную схему функционирования агрегата. Где-то в кармане сумки должен был заваляться пакетик горячего шоколада – выпить, что ли? Да не, лень. Потом еще бегать в туалет… а от стылого сортира, где на полу плескалась вонючая жижа – странно для купейного вагона, правда? – у него все внутри сжималось.
В душное и надоевшее купе возвращаться было тоже неохота. Максим потоптался у окна, сделал несколько приседаний, опираясь на проворачивающийся в пазах поручень, и коряво изобразил манерного балеруна. Спина благодарно хрустнула, и по хребту побежали щекочущие мурашки, забираясь куда-то под затылок, к мочкам ушей – от удовольствия на руках встали дыбом волоски, а под ложечкой сладко заныло.
За спиной скрипнула лестница, в тамбуре характерно громко и отрывисто затопали – стряхивая налипший снег – и лязгнула дверь служебки. Проводнице явно надоело выписывать круги около вагона, и она отправилась к себе.
Хулиганская идея пришла мгновенно – и не успев ее осмыслить и обдумать, Максим опрометью бросился в свое купе, сдернул с крючка куртку-«аляску» и тенью метнулся к выходу, на ходу не попадая в рукава. Во избежание предательского скрипа лестницы, он сразу спрыгнул вниз – и тут же зашипел, потрясая то одной, то другой отбитой ступней.
Крепкий морозец приобнял его, защипал щеки, прихватил уши – на глаза с непривычки аж навернулись слезы. Да, погорячился, не натянув шапку, да и старые кроссовки совсем не то, в чем стоит топтаться по снегу – но, эй, чувак, тебя никто не держит. Вот лестница, вот дверь – давай, вали обратно в теплый и вонючий вагон. Не хочешь? То-то же.
Максим набросил на голову капюшон – тот сразу съехал на нос, защекотав пушистой оторочкой ноздри, пришлось местить его где-то на затылке – чиркнул зажигалкой и, пряча сигарету в ладонях, закурил. С наслаждением выдохнул сизовато-белый дым и расслабился, наблюдая за тугим плотным облачком, никак не желающим рассеиваться. Жизнь налаживалась. А учитывая, что он только что совершил мелкую пакость – налаживалась вдвойне.
«Курить – здоровью вредить», – вспомнил он и хмыкнул. Кто не курит и не пьет, тот здоровеньким помрет… Вот как надо было ответить проводнице. Но, увы, самый верный, хлесткий и остроумный ответ – да что там, вообще хоть какой-то ответ – всегда приходил к нему слишком поздно. Он присел было на ступеньку вагона, но тут же вскочил – замерзший металл неприятно холодил зад, защищенный одними легкими трениками.
Курил Максим не торопясь, смакуя и растягивая каждую затяжку. Не то, чтобы он был заядлым курильщиком, дымил лишь от случая к случаю – но сейчас это было своеобразным приключением. Обмани проводницу и покури в лесу, как-то так.
– Скырлы-скырлы, – раздался знакомый скрип.
Максим с любопытством глянул в лес – скрипело именно там. Интересно, что это? Старое рассохшееся дерево, которое так и не смогло упасть, повисшее на кронах своих товарок? Открытая дверь заброшенной лесничьей сторожки, болтающаяся на ветру? Что-то перекатывается по льду замерзшего ручья?
Он всегда жалел, что подобные стоянки приходились на ночь. Еще в детстве, насмотревшись «Паровозика из Ромашково», мечтал, чтобы можно было вот так – остановиться в лесу на пару часов и пойти по грибы-ягоды. Каждому пассажиру выдавались бы маячок, который сигнализировал, что поезд скоро отправится, и специальный компас, указывающий на свой вагон. Тогда бы никто и не заблудился – и не опоздал к отправлению.
С возрастом, конечно, он стал подсмеиваться над этими наивными детскими проектами – но все равно, смутное желание вот так вот однажды выйти из поезда прямо в лес сидело где-то внутри.
Ну что же, желания должны исполняться, правда ведь?

– Ну привет, – сказал он в темноту.
– Скырлы-скырлы, – снова прозвучало в лесу.
Максим ловким щелчком сбил пепел веером.
– Скырлы-скырлы, – передразнил.
Скрип затих.
– Скырлы-скырлы! – громко повторил он, докурил и размашистым движением отшвырнул сигарету.
В момент броска начал быстро считать – старая, еще со студенческих времен, когда он только-только начал курить, примета: окурок упал на четный счет – повезет, на нечетный – жди беды. Правда, «жди беды» потом трансформировалось в «ожидаются мелкие неприятности» – в конце концов, какая беда может быть у обычного менеджера с кредитным «Фокусом», съемной квартирой и зарплатой средней по региону? Простоит в пробке больше, чем отвел на то времени? Купит просроченную колбасу и проведет всю ночь в туалете? Провалит кампанию в браузерной игрушке?
За эти годы он навострился кидать – и считать – так, что окурок касался земли аккурат на «четыре». Лишь иногда этот расклад менялся – свои коррективы вносили погода, непривычная местность или невовремя дрогнувшая рука. Вот и сейчас ветер отнес искорку окурка в сторону, по совершенно неожиданной траектории, и вместо того, чтобы остановиться на «четыре», Максим был вынужден произнести «пять». Еще бы секунда – и он бы исправил положение «шестью» – но увы.
Максим вздохнул и попрыгал на месте, разминая ноги. Но какие неприятности могут ожидать в поезде? У перронных бабок он сроду не покупал никаких пирожков-картошечки-рыбки, с сомнительными личностями не пил и не поддавался на предложения раскинуть картишки, за деньгами и документами бдительно следил… да и вообще, он же в купейном вагоне, а не в плебейском плацкарте! Так что максимум, что ему может грозить – это сосед-храпун. Не страшно, переживет. Неприятность эту мы пе-ре-жи-вем, трам-пам-пам!
Он вытащил из кармана телефон и глянул время. Без десяти полночь, стоять еще двадцать минут. Сети, конечно, нет – глупо ожидать, что в этих дебрях может что-то ловиться…
Скучно.
От нечего делать повертел в руках телефон, пробежался по хорошо знакомым приложениям, разложил было пасьянс, но после пары-тройки карт свернул его. Скучно.
Возвращаться в вагон не то чтобы не хотелось – в этом скорее было какое-то мстительное упорство: дождаться, когда проводница выйдет закрывать дверь, и рассмеяться ей в лицо, бравируя своими смелостью и изобретательностью.
И в последней попытке хоть как-то развлечься, он включил на телефоне фонарик и посветил в лес.

Луч выхватил корявый пень с вздыбленными из-под снега корнями; старое, облезлое, непонятной породы дерево с расщеперенным словно от удара молнии стволом; угрюмые и какие-то клочковатые сугробы разных форм и размеров – а дальше деревья, деревья, деревья, которые теснились, будто специально вышли к дороге посмотреть на поезд…
И тут между ними что-то мелькнуло.
– Скырлы-скырлы, – вкрадчиво донеслось оттуда.
Максим вздрогнул. Скользкий кирпичик замерзшего телефона выскользнул из пальцев и улетел в снег.
– Ч-черт, – прошипел Максим сквозь зубы.
С трудом, погружаясь в сугроб по плечо, он выудил телефон и долго обтирал полой куртки – не хватало еще, чтобы окислились контакты, и он лишился единственного средства связи! Хотя, вот это как раз и может быть той самой неприятностью, которую ему нагадал окурок…
Телефон завибрировал, включаясь. Нет, кажется, все в порядке.
– Вот так, – облегченно вздохнув, сказал он лесу. – Вот так. Скырлы-скырлы, еш твою меть.
– Скырлы-скырлы, – согласился лес.

Максим сунул телефон в карман и поднял голову к небу.
Да, в городе оно совершенно иное – мутное, затянутое какой-то пеленой, через которую еле-еле видны тусклые звезды. Созвездия там скорее угадываются, чем распознаются – и то очень плохо, сливаясь с соседними: без карты и не разобрать.
Здесь же все было не так. В прорехах облаков, словно обрамленные богато изукрашенными серебряными рамами, созвездия выглядели идеальными картинками, иллюстрациями из школьных пособий, распечатанными и пришпиленными к небу на невидимые булавки.
Максим защелкал пальцами и завертел головой, пытаясь разглядеть Полярную звезду. Так, значит, если луна здесь, то нужно посмотреть воооон туда и дождаться, когда ветер – он, кажется, начал усиливаться – отгонит облако в сторону…
… и тут что-то мелькнуло на периферии его зрения.
Максим заморгал, пытаясь убрать со зрачка соринку – это ведь она мешает ему, правда? Или просто снежинка повисла на ресницах, ее достаточно просто смахнуть… Руки дрожали, он чуть было не ткнул пальцем прямо в глаз – лишь вовремя успел отдернуть голову и зажмуриться.
Затаив дыхание, он стал озираться. Вот вагон за спиной – массив тяжелого и холодного металла, в котором мирно сопят теплые и живые люди. Вот уходящий вправо и влево поезд – весь из таких вагонов, хранящий в себе сотни две-три пассажиров. И не все из них спят – кто-то играет в карты, кто-то читает, кто-то болтает вполголоса, кто-то пытается удержаться на скользком толчке в уборной… Гробы, гробы на колесиках – или что там стучит на рельсах? – мелькнула у него какая-то истеричная мысль. Или нет, упаковка консервных банок – да, да, консервные банки, с совершенно свежим продуктом, до сих пор трепыхается!
Он пугал себя, подзуживал, представлял поезд каким-то невероятным и неумолимым монстром – монстром, из лап которого он ненадолго вырвался и вот-вот – сколько там минут осталось? пять? десять? – с радостью – с радостью! – вернется обратно. И странное дело – от этого его страх проходил. Фантазия, поглощенная игрой в ассоциации, накормленная жуткими видениями консервированной человечины, отвлеклась от миража, привидевшегося ему в лесу.
Максим повернулся спиной к поезду, нащупывая в кармане пачку с сигаретами – нужно было перевести дух и успокоиться.
И тихонько охнул, так и застыв с поднятой рукой. Что-то мелькнуло снова – и задержалось, пока он моргал. Это не было у него на глазу, нет – это двигалось в лесу.
Максим резко выдохнул и прищурился, вглядываясь в темноту. Сердце гулко заколотилось.
Не-не, это птица. Или заяц. Или просто с веток сошел небольшой сугроб. Или упала шишка – это же сосны или ели, да?
Здесь проложены рельсы, мимо каждые три часа проходит поезд – какое животное выдержит подобное соседство?
Движение продолжилось.
Черная тень скользила между черными деревьями – неровно, дергано, по какой-то странной траектории, словно наискосок и… приближаясь.
Приближаясь?

Максим быстро развернулся к вагону, чтобы…
… и замер, протянув руки в пустоту.
Лестница была поднята, а дверь – закрыта.
Как? Когда? Каким образом проводница успела сделать это так быстро, а главное – тихо? Он же стоял в паре шагов! Этот лязг лестницы на станциях слышен половине вагона, как она умудрилась? Он же только что оглядывался – и все было в порядке!
– Эй! – заорал Максим, стуча по двери. – Эй! Меня забыли! Я здесь!
Тишина.
Только что-то темное маячило в подсвеченном желтым окошке. Маячило, покачиваясь, словно переминалось с ноги на ногу.
Проводница, стерва! Решила подшутить над ним!
– Эй! – заколотил он кулаками. Дверь скрипела и гулко ухала, но не поддавалась. – Эй! Я буду жаловаться! Тварь! Я напишу…
Что именно он напишет, Максим не успел проорать – холодный воздух перехватил горло, и голос сорвался.
И в этот же момент окошко потемнело – свет в тамбуре выключился.
Он бросился к соседнему вагону – там ведь тоже должна быть открыта дверь, ведь по инструкции во время таких стоянок обязательно должна быть открыта дверь, разве нет?
Но тот был черен и нем. Щель между дверью и стеной прихвачена ледяной коркой, под приступку набился снег – из этого вагона никто и не выходил. Неужели в нем никого нет? Но когда? Когда он успел опустеть? Ведь еще в Екатеринбурге Максим курил с мощным лысым амбалом оттуда!
– Эй! – он метался вдоль вагона, проваливаясь по колено в снег, стуча в окна, отбивая руки. – Я тут! Эй!
Бесполезно. Только холод металла и гулкое эхо ударов, гуляющее где-то в глубинах коридора и купе.
Он бросился обратно, к своему вагону, такому родному, знакомому – и самое главное, жилому.
Он колотил и царапал, скреб и лупил – но никто не отзывался.
Даже в освещенных купе никто не приподнялся с полки, не выглянул в окно, не подал голоса, возмущенный шумом снаружи.
– Скырлы-скырлы, – раздалось совсем рядом.
Максим попытался протиснуться между вагонами, залезть на сцепку, чтобы перебежать на другую сторону, сам не зная зачем, – но толстая «аляска» мешала, цеплялась за какие-то выступы, углы и шурупы, трещала от натуги и хрустела на морозе.
Максим скинул куртку, оставшись в одной футболке. Ветер тут же прихватил тонкую ткань, забрался под нее, заледенив вспотевшую кожу, выморозив подмышки и ударив под дых.
Он повернул голову к лесу – и застыл в ужасе.

К вагону, ковыляя и раскачиваясь, приближалось жуткое существо. В полтора человеческих роста, широкое и массивное, оно напоминало медведя – но медведя изуродованного, исковерканного, которому какая-то неведомая сила выкрутила суставы, вздула бугры мышц, вырвала клоки шерсти, сплюснула морду и выжгла безумием глаза. И самое главное – лишила лапы. Левой задней лапы – хотя так и тянуло сказать «ноги» – у твари не было. Вместо нее из обрамленной высохшими лохмами кожи, мяса и шерсти культи выходила деревянная чурка.
Существо сделало шаг, переступив с ноги на чурку.
– Скырлы-скырлы, – пропела та.
«Скырлы-скырлы», – вдруг понял Максим.
Откуда-то из глубины, из старых, заброшенных детских воспоминаний всплыло до боли и до страха, щекочущего кишки, знакомое:
– Скырлы-скырлы, скырлы-скырлы,
На липовой ноге,
На березовой клюке…

Инфернальное существо из детской сказки, жуткий медведь на липовой ноге, сейчас стоял перед Максимом во всей своей ужасающей реальности. От зверя несло потом, кровью, сырым мясом, гнилыми тряпками – эта страшная смесь пробивалась даже сквозь морозную крепость воздуха. И она же подтверждала: это – реально. Это не полусонный бред, рожденный в затхлом купе, нет – ни в одном сне, ни в одном бреду невозможно и представить такую густую и такую мертвую вонь.
Существо повело головой в сторону Максима.
Мутные, затянутые бельмами – «Как у мертвой рыбы», – мелькнула мысль – глаза уставились на него. А потом – да, да, да, именно так! – смерили его с ног до головы и снова вернулись к ногам. Точнее, к ноге. Левой.
Нехорошее предчувствие подкатило едким комком к горлу.
– Я не брал, – забормотал Максим. – Я не брал-не брал-не брал твою лапу! – он судорожно вспоминал старую сказку. – Ее дед взял! И бабка! А не я!
Существо молчало.
Оно покачивалось из стороны в сторону, осторожно перебирая когтями. Те клацали друг о друга, вплетая в скрип новый звук:
– Скырлы-клац-скырлы-клац, клац-клац-скырлы…

Максим подпрыгнул, пытаясь дотянуться до крыши вагона. Пальцы зацепились за холодный металл – но не выдержали веса, соскользнули, больно прикипая на морозе, срывая тонкую кожицу.
Тогда он прыгнул еще. И еще.
Судорожно глотая ледяной воздух – до боли в легких, до онемения в горле, Максим стал карабкаться на крышу. Раскорячившись, упершись ногами в стену соседнего вагона, прижимаясь грудью и животом – они уже ничего не чувствовали, только тупую холодную тяжесть – он полз наверх, не решаясь оглянуться.
Он упал плашмя на крышу, выбив остатки воздуха из обожженных морозом легких, и ловил раззявленным ртом ветер, который шуршал инеем на металле.
Осмелился поднять голову он не сразу – только когда понял: скрип уже давно не слышен.

Зря.
Существо стояло, сгорбившись, поводя лобастой головой то в одну, то в другую сторону. Мутные глаза смотрели прямо перед собой, не двигаясь, – зато ноздри, казалось, жили своей, особой жизнью. Они шевелились, то втягиваясь, то снова раздуваясь, в каком-то странном, неровном ритме, меняющимся с каждым дуновением ветра.
«Принюхивается», – понял Максим и вжался в холодный металл, кляня себя, что не дождался, пока поезд тронется.
– Скырл-скырл-скырл, – заскрипело мелко и часто. – Скырл-скырл-скырл.
Максим затаил дыхание – у него нет запаха, у замерзшего тела нет запаха! Ветер выхолодил майку до скрипа, кожа покрылась инеем, на глазах застыли льдинки – у него нет, нет, не может быть запаха! Его невозможно учуять!

А потом над крышей вытянулась лапа.
Огромная, когтистая, покрытая слипшейся, в проплешинах шерстью – словно поеденная молью – лапа.
И схватила Максима за ногу.
Левую.

Максим заорал.
Он попытался выдернуть ногу – но тщетно, существо держало стальной хваткой. Медленно и осторожно оно подтянуло его к себе – а потом схватилось и второй лапой, на этот раз на уровне бедра.
И вот тогда уже рвануло со всей силы.

Максим орал долго – пока вытягивались жилы, с хрустом разрывалась плоть и с тихим бульканьем лопались суставы.
Орал и когда его нога, потянув за собой вязкую кровавую нить, отделилась от тела и, увлекаемая огромной лапой, скрылась где-то внизу.
Сорвал голос до сипа, когда в свежую рану, раздвигая мышцы и разрывая мускулы, воткнулось твердое и жгучее.
Замолчал он только когда вагон дернуло, и поезд тронулся – медленно-медленно, почти в ритм человеческого шага.
Только тогда, теряя от безумной боли сознание и практически лишившись рассудка, только тогда он нашел в себе силы – терять все равно уже было нечего – опереться на руки и приподняться.
Огромный – в два человеческих роста – медведь, согнувшись, прилаживал к своему торсу человеческую ногу.
Максим опустил глаза.
Из его таза, вся в крови, мясных волокнах и слизи торчала деревянная чурка.

********
Максим сорвался с крыши через полчаса – когда надорвал голос до едва слышного даже себе писка; когда пальцы окостенели и разжались; когда в ушах стук колес слился воедино с гулким биением сердца.
Он упал тяжело, кучей, не успев – да и не смог бы – сгруппироваться – плашмя, неловко раскидав руки и ноги.
– Т-тух, т-тух, – уходил вдаль поезд. – Т-тух, т-тух.
Максим лежал, тупо глядя стекленеющими глазами в ясное звездное небо – то самое, которое никогда не увидишь в городе.
Спину, живот, руки и ногу чуть пощипывало и кололо – что-то живое прорывалось сквозь обмороженную кожу, что-то стремилось наружу, что-то неуловимо меняло Максима.
«Ожидаются мелкие неприятности, – пульсировало в висках. – Ожидаются. Неприятности. Мелкие. Курить. Здоровью. Вредить. Вредить. Здоровью. Курить».

Через полчаса он встал, тяжело покачиваясь.
Повел лобастой головой, втягивая через ноздри горьковато-едкий – воняло маслом, металлом и грязной человечиной – воздух. Прищурил подслеповатые – мир вокруг был затянут мутной, колышущейся пленкой – глаза. Взъерошил на загривке грязную, полувылинявшую шерсть.
А потом неуклюже, припадая на левую лапу, зашагал.
– Скырлы-скырлы. Скырлы-скырлы.

Хорошо!

Раскачивалось дороговато вроде, а всё равно читалось. Хорошо!

Написано хорошо. Даже очень хорошо. Атмосфера - просто блекс, ощущение вагона, медленно нарастающее напряжение, ужас... Работа на высочайшем уровне. Хотя, увы, не моё. Не понимаю я смысла этой братьягримовщины, не вижу, для чего это надо. Бывало, зацепишься за какой-то ужастик, дрожишь, морщишься, но лопаешь. Интересно же а закончится, и у тебя чувство пустоты и напрасно потраченного времени.
Что читатель вынесет из произведения, кроме полных штанов и нервного тика?

Начало немного затянуто - если рассматривать в соотношении с собственно сюжетом. Но очень уж хорошо написано. И сам ужастик - замечательный. Однозначно в топе.

Да здесь даже сюжета нет - эпизод. Но из ничего сделать такое, что не оторваться - это мало кто сможет.

У каждого произведения - своя функция. И вообще, им, читателям, только чтоб что-то вынести... А можно просто подрожать в своё удовольствие

Да я понимаю. Сделано действительно на уровне, низко оценить, рука не поднимется, но и высший балл не прокатит. Это мои личные заморочки, выбирая между доброй сказкой и трэшем, принципиально предпочту поддержать сказку, даже, если трэш написан сильнее. В мире и так полно разрушения, а вот радости не хватает. Был бы конкурс тематическим, еще туда-сюда, а так...

"...В Екатеринбурге вышла большая часть вагона... " Нужно вычитывать. Скорее всего про людей написать надо, а не про часть вагона - она выйти не могла. Но это к слову. Хоррор? Читать можно, только эта пара страниц с ужасами нереальные: в том смысле, что как не мозгуй, а понять, зачем медведь заменил свой протез на человеческую ногу, а потом почему-то не померший от большого кровопролития и нервного потрясения пассажир начал жизнь по образу своего обидчика - сложно. Ну не реально как-то... Такая вот фантастика у автора сочинилась. Вроде что-то есть, но не законченное.

В начале несколько вопросов появилось (не говорю, что не верно, а хочется уточнить):
почему свет из редких окон - в вагоне же сплошь окна?
мышцы, мускулы - это не одно и тоже?
тугие мурашки - бывают ли мурашки тугими?
Начало хотелось бросить, а потом круто так расчиталось. Здорово.
Может быть ещё как-то хотя бы сказочной логикой прикрутить этот обмен?

И, кажется, я знаю, кто это написал)

Не просто хорошо, а ОЙ как хорошо. В текст вживаешься полностью. И страшно до жути. Сделано очень умело. Автор —большой молодец! Отличный рассказ — пятерка!

Может это с купейной стороны было? Поэтому свет из редких окон?
Меня ещё немного напрягло что герой любит похрустеть членами ) и делает это не один раз

Но это все такие мелочи, и на фоне общего впечатления совершенно неважные
Прелестный рассказ

Написано отлично. Но хотелось бы забыть, что прочёл.

Атмосферный рассказ, понравился. Неужели обещанный Дуля от ФП?

Да. Причём нас предупреждали)

Она ж вроде писать начала за 2 часа до дедлайна. С её слов.

И что?) Если хорошо прёт, чего не написать)

Врядли. Слишком чисто.

Серьёзная мысль проходит через весь рассказ: человек, испытывающий отвращение ко всему людскому,
готовит себя к переходу в звериную сущность. Вывод может быть таким: мы себя делаем сами.

Если она это написала за 2 часа я буду аплодировать стоя.
Корз прав, слишком чисто для 2 часов

Ну, коль это от дамской руки, ФП, то укрепляюсь в авторстве "Голливуда".
Лишь два замечания: автор такого уровня пользует "какое-то" вместо нормального эпитета, и "ПАРУ" Раз или нечто в этом духе.
В курилке создали рекламу этому "Курить...", оставил на сегодня. Думал, будет нечто, что сам полезу к жене под одеяло. Ан нет, могло быть куда мрачнее. Вот не хочется самому лезть в подобные страшилки, при случае, наверное, смог бы жёстче. Этика и слово данное претит лить воду на мельницу чернухи... И 5 не дам, и не дам 4, и 3 не дам... Сколько ног оторвали?

Ошибка

Вот ведь зараза!

Пробовал жать "цитату под своим портретом - руки не оттуда растут.

...

Нормальный такой ужастик. Экспозиция только длиннющая. Вполне прилично написано. "Оторвали мишке лапы, уронили мишку на пол, он вам тоже оторвет, будет все наоборот!"

А как медведь эту ногу приклеил к себе? А она ему не мала будет, при таком росте? А... Вечно вопросы какие-то дурацкие лезут, не для меня эти ужастики.

Такая длинная прелюдия к появлению мишки из детской считалочки-страшилки? А зачем? Уж, если читатель потратил столько времени, продираясь через создаваемую атмосферность купе, он вправе получить награду - классной развязкой. Вступление оказалось лучше, чем концовочка примиленького хоррора.

Теперь по деталям: время в рассказе - наши дни (гаджеты и все такое) , но купе показано годов 80-х Ленинград-Адлер. Уже не верю, увы.

вот так сразу и окислились? или ГГ в поезде собирался ехать год-полтора?

, а следом ??? Однако, в пути собачка успела чуть-чуть подрасти? )))

Бог с ней, с считалкой, логика в чем? Поезд специально тормозит в этом месте, одна единственная проводница ждет, пока кто-то из пассажиров не решит прогуляться, затем, закрывает дверь и необъяснимым образом поезд исчезает. А мишка-то то куда делся? который ножку Макса приладил себе и переродился, кстати, а в кого?

Напоминает киношку, когда в метро ночными пассажирами кормят тварей , чтоб на поверхность не вылезали. Эх, автор, такую задумку не реализовали, а могло даже очень прелесть как получиться.

Стало интересно, что же это за хваленый рассказ, после которого Korz1973 никак из дегустаций не выберется . Нет, а что - мне понравилось. Очень круто. Вагон описан просто досконально, мощно, вплоть до поручня, прокручивающегося в кронштейнах. Медведь, правда, слегка фэнтазийный случился. Лучше бы медведь-медведь, как в сказке-прообразе.
Скырлы, скырлы, скырлы
На липовой ноге
На березовой клюке
Все в селах спят
В деревнях спят
Одна баба не спит
На моей коже сидит
Мою шерсть прядет
Мое мясо варит

Неплохая та сказка. Есть в ней саспенс, только финал слит. Кстати, "скырлы" там не звук, а звукоподражание медведя в его песне.
Может, конечно и Елена написала, но я почему-то подозреваю Полудиккенса. Ибо тут семряжно-жизненного больше, чем фатазийно-хоррорного.

Пять. Атмосферно, увлекает, язык прекрасный.

Я почему так уверенно на Привидение думаю (помимо качества написания), что запахов в тексте очень много и они важны - это женская особенность. Героя и доводят-то до неприязни к человечеству больше запахи, чем всё остальное. Мужчинам легче в этом смысле - нос не такой чувствующий) И поезд - который едет и едет.. и конца пути нет.. Омск-то далеко..да, и не таких ещё медведей придумаешь походу. Вот такая моя дедукция)

Да, мощная логика - не поспоришь.

Возможно если бы времени было больше, то ГГ так обильно не хрустел:

А мне показалось (может быть, конечно, что я ошибаюсь), что всё это обильное хрустение членами, на которое трудно не обратить внимание - это специально, как бы приём такой, поскольку в конце:



Ну как бы противоположность того "здорового" хруста и наоборот... И к тому же "Скырлы-скырлы" это тоже некий хруст.

По количеству хруста товарищ напоминает меня перед тренировкой. Хоть я не курю, но наверно воздержусь от поездок на поезде.

Написано действительно атмосферно и зловеще. Больше сказать нечего, не хочу лапать произведение грязными руками.

И теперь могу сказать, что с большой вероятностью один автор точно водил за нос. Здесь только добавлю обещание, что в рассказе кто-то плохо кончит за пару часов до делайна

Оо, это лучший из рассказов, что я прочла. Просто удивительно, как можно так владеть словом?!? Это талант. Талантище!

Первоклассное творение. Сижу потрясённая. Как же теперь заснуть-то?

Скырлы-скырлы

О, Господи! И зачем я это дочитала?!...
Главное, начало такое мягкое и непринуждённое, с такой детальной прорисовкой всех мелочей, отчего действие кажется таким заторможенным и вялотекущим. Сознание убаюкивается во время чтения, почти до полного отключения. И кажется, что ничего такого вроде уже и не произойдёт. Максимум неприятностей, если только герой отстанет от поезда...
И тут такое...

Но соглашусь... это талантливо!!!

А медведь, видимо, после этого должен обратно превратиться в человека???

Ниет, у него будет мёрзнуть нога, и он еще будет ходить по лесу собирать скальпы для её утепления.

Вот и рада бы была надуть лужу испугаться, но концовочка меня немало озадачила, что я думать забыла, что уже хотела было пи-пи.
Начало замечательное. Только, мне показалось, слишком много мурашек всяких-разных и хруста суставов. Дохрустелся. Гы-гы
За атмосферу браво! До появления медведя я прямо-таки дергала глазом от предвкушения бугагаки. Но это самое "бу!" оказалось какой-то детской страшилкой. С чего вдруг? Почему его? За что? Не слишком ли мистично для появления медведя? Вот чего-чего, а мишки из леса не ожидала. Пожалуй, любимый стишок моего сына можно перефразировать:
Мишка косолапый по лесу идёт,
Ножки отрывает и... в себя суёт...

Вот блин, чего только в голову ни придёт! Сорь.
Если бы ставила оценку, то: за поставленную речь 5, за идею неуд. Так что что-то среднее.
Но спасибо. Не знаю, назвать ли это удовольствием, но что-то я явно получила. Наверно, по мозгам.

И довольно закурить на балконе перроне

Если он не халк и не маг-перевертыш дозора (оба каким-то образом сохраняют одежду после превращения), то после возвращения к нормальному облику зимой ему будет не до курения

Ха!!!;)))
Вот я думаю, не появятся ли среди тех жутких картинок на пачках сигарет ещё и оторванная медведем нога?!!!

Так и представила, как бежит по перрону в лохмотьях, зажав самое замерзшее место в руках

там ведь про перон ничего не сказано так что по сугробам через лес

Тогда уж по шпалам.
...а я по шпалам, опять по шпалам иду...
Уже не скырлы-скырлы , а шлёп-шлёп-дзынь.

"""И я по шпалам, опять по шпалам иду домой по привычке..."©

P.S. мысли сходятся у.......

+