Такое впечатление, что вы всё еще в поезде. Где продолжение? (строгий голос)

Прошу великодушно извинить. На выходных забыл обо всем... Сегодня же вечером исправлюсь!

Проносясь - плохо звучит.


Может, лучше парила над лесом?


Здесь что-то не так. Над лесом - создается впечатление, что низко, над верхушками деревьев. А купаясь в голубом небе - создает ощущение высоты. Противоречие.

Про спасение девочки - хороший момент, яркий. Жду прожолдение.

Да, сейчас я бы многое описал иначе. Все же тогда мне едва за двадцать было, какое там мастерство...
Вообще, спасибо вам, Трэш-кин и Касторка , что читаете мой старый, далекий от идеала роман. Выложу сегодня главу побольше.

Угу...слезувышибающий, то есть на публику

Кстати, вот не пойму почему у вас вороны такие кровожадные? В природе разве были случаи когда стая ворон добивала раненого человека или крупного зверя? Не вороны, а голодные волки просто.

Книга и пишется для публики. В чем тут претензия, не пойму.

Ну, вы меня огорчаете... Вроде бы почти весь роман прочли, и не поняли... Неважно, вороны это, волки или крысы - не они убивают, а темная сила, что за ними стоит. А ворон - птица умная, сильная и загадочная, часто встречается в фольклоре именно в связи с нечистой силой... Так что вот вам кратенький ответ.
Могу подсказать, что очень скоро главный герой докопается до легенды происхождения всего этого ужаса. Все впереди.

Это не претензия, это- вредность

Ну, ник обязывает. Касторка вроде как и полезная, но на вкус очень уж вредная.

Его разбудил стук в дверь. Еле разлепив веки, Иван приподнялся на кровати. Солнечный свет бросал на стены и постель веселые блики. Похоже, давно уже утро. Сколько же он спал? В дверь застучали сильнее.
— Откройте, милиция!
Иван запрыгнул в штаны и открыл дверь. Ворвавшиеся в комнату менты повалили его на пол и заломили руки.
— Вы чего? В чем дело? — ошарашено спросил Иван, но ему не ответили. Менты с автоматами быстро обшарили комнату.
— Что вы ищете?
Молчание. Наконец, его подняли и усадили на кровать. В дверях встал громила с сержантскими нашивками. Смотрел он не слишком дружелюбно.
— Собирай вещи, — сказал сержант. — Поедешь с нами.
— А что случилось? — спросил Иван.
— Там узнаешь.
Ивана привезли в отделение. Одноэтажное серое здание с красной табличкой у входа вызывало не самые лучшие чувства. Иван никогда не имел дел с милицией, как-то не случалось попадаться, хотя шалил по юности, но от друзей про милицию слышал мало хорошего.
Его привели в одну из комнат и усадили на стул напротив стола, за которым располагался чернявый, с покрытым оспинами лицом человек в гражданской одежде.
— Оперуполномоченный Горюнов, — представился человек. — Знаете, почему вы здесь?
— Не имею ни малейшего понятия.
— Ясно, — опер порылся в ящике стола и извлек бумаги. Разложил на виду у Ива-на и протянул чистый лист.
— Значит, признаваться ни в чем не хочешь?
— Нет, — изумленно протянул Иван. — А в чем я должен признаться? Я ничего не совершал.
— Где вы были вчера вечером?
— В кемпинге. А еще я помог... вашим... найти девочку.
— Знаю, — сухо сказал опер. — Меня интересует, что было перед этим.
— Ничего не было. Я спал у себя в номере.
— Спал в номере? Кто может это подтвердить?
— А кто может подтвердить? — переспросил Иван. — Никто, наверное. Я закрылся и лег спать. А что случилось?
— Вопросы буду задавать я, — классической фразой ответил следователь, — а вы, если не хотите осложнений, должны отвечать на них честно.
Ивану стало тревожно. Он совершенно ничего не понимал.
— Значит, так, — медленно начал оперуполномоченный, — вы утверждаете, что весь вчерашний вечер провели в кемпинге и никуда не отлучались?
— Да.
— Так. А вот девочка, которую вы вчера помогли найти, рассказала, что незнакомый мужчина пытался изнасиловать ее. Вы утверждаете, что были в кемпинге, но тогда откуда вы знали о местонахождении ребенка?
Вот оно что!
— Я видел девочку во сне, — сказал Иван.
— И вы думаете, что я вам поверю?
— Это правда! — сказал Иван, глядя оперу в глаза. — Да пригласите ее сюда, и она вам скажет, что это был не я!
— Пригласим. А вас пока задержим. До выяснения.
Опер поднялся из-за стола и выглянул в коридор:
— Климук, иди сюда!
Появился дежурный милиционер.
— Отведи задержанного в камеру. Пусть посидит, подумает.
— Пошли, — сказал дежурный, беря Ивана под руку. Иван вырвался:
— Я видел человека, который приставал к ней! Я могу его описать!
— Где и когда? — спросил опер, делая знак дежурному. Тот отпустил Ивана.
— Тогда, вечером. В лесу.
— Так значит, вы все-таки были в лесу? — обрадовался следователь.
— Был, — подтвердил Иван. — Во сне.
Опер сжал зубы и кивнул милиционеру:
— В камеру!
— Я могу рассказать! — уперся Иван. — Спросите девочку, она видела то же са-мое! Она подтвердит!
— В камере свои сны расскажешь.
Его вывели из комнаты и повели по коридору.
— Идиоты! — выругался Иван.
— А еще ленинградец, культурный человек, — проговорил дежурный, ничуть не обижаясь. Иван чувствовал исходящий от него запах пива.
— Да, я культурный человек! — с вызовом сказал Иван.
— Вот и хорошо, культурный человек, — сказал милиционер, беря Ивана под локоть. — Пожалуйте в камеру.
Пока они шли, Ивану захотелось оттолкнуть мента и бежать. Но тогда его точно примут за насильника. И потом ничего не докажешь. Он может вырваться из отделения и уйти в лес. Стая сильнее любого милиционера — но прольется кровь, а Иван не хотел крови.
— Вы не имеете права, — сказал Иван. — Я ничего не сделал!
— Потому и в камеру, что не знаем, что ты сделал, — ответили ему. — Вещи оставь здесь, не пропадут. А шнурочки сними.
— Чего? — не понял Иван.
— Шнурки сними! — устал церемониться милиционер. — Быстрей!
Иван развязал шнурки и вытащил из ботинок.
— Положи в сумку. Ремень есть?
— Нет.
— Тогда пошли.
Его провели по коридору и открыли коричневую железную дверь с глазком.
— Отдыхай.

Кроме новичка, в камере находились еще два человека. Они сидели на лавках друг против друга и, едва Иван вошел, синхронно повернули головы. Иван прошел мимо них и сел на корточки у стены, прислонившись затылком к холодному крашеному бетону. Дверь с лязгом захлопнулась, послышался звук запираемого засова.
— Вот люди пошли невоспитанные, — проговорил один из сидельцев. — Пришел, как к себе домой, и "здрасьте" не сказал.
— Здравствуйте, — сказал Иван. Ему стало стыдно, но мысли о стае сводили его с ума. Тут не только поздороваться забудешь.
— Смотри, снизошел, — сказал второй насмешливо, наклоняясь к Ивану. — Ты кто?
— Иван, — назвался Иван.
— Вижу, что не Магомет. За что взяли?
— Сюда посадили? — не понял Иван. Второй рассмеялся. Он был неестественно весел. Как можно быть веселым в таком месте?
— Сюда, сюда. Сперва всех сюда, а уж потом кого куда. Чего натворил-то? Украл чего?
— Ничего я не крал, — возмутился Иван.
— А чего тогда? — не успокаивался мужик. — Подрался?
— Чего ты, Степа, как прокурор, пристал к человеку? — сказал, наконец, первый. Он выглядел более солидно, чем словоохотливый сокамерник, но не одеждой, са-мим умением держаться так, что каждое движение и каждое слово неизменно привлекали внимание.
— Да ничо, — смутился тот, явно не ожидая этих слов от приятеля. Ивану показа-лось, что он испугался. — Скучно же здесь, пусть бы и рассказал, чего сюда за-гремел. Иди сюда, садись, — пригласил он Ивана, хлопнув ладонью по лавке.
— Я здесь случайно, — сказал Иван. Он поднялся с корточек и сел рядом со Степаном. — Я вообще приезжий.
— Гастролер, значит, — обрадовался Степан. — Так и мы здесь случайно. Совершенно случайно!
Его живое, лукавое лицо буквально заиграло от слов Ивана.
— Здесь никто не бывает случайно, — неожиданно возразил второй. — Если и за-мели по ошибке, случайного мало.
В камере наступила тишина. Иван невольно задумался, чувствуя, что тот прав. Мы все всегда в чем-то виноваты...
— Ладно, давай знакомиться. Я Степан, — представился живчик. — А это Тертый. Авторитетный человек!
Мужик кинул на Степана косой взгляд и промолчал. Да, пожалуй, было в нем что-то, подсознательно вызывавшее уважение. Может, колючий, пробирающий до печенок взгляд, а может, неторопливые, уверенные движения, говорившие, что человек знает себе цену. Но простой серый костюм без галстука и обшарпанные стены камеры бросали на слово "авторитетный" неясный Ивану смысл.
Неугомонный Степан болтал без умолку, не раз пытаясь узнать у Ивана, за что его посадили. Иван упорно отмалчивался, из вежливости переводя разговор на другие темы. Авторитет сидел тихо, откинувшись к стене спиной и закрыв глаза, ничего не говорил и, казалось, спал. Прошел час или два, Иван не мог сказать точно, дверь снова лязгнула, открываясь. Иван вскочил, думая, что пришли за ним.
— Федорчук, — сказал показавшийся в дверном проеме дежурный. — На выход.
Степан вскочил, пожал сидевшему рядом Ивану руку, сокамернику подавать руки не стал, помахал ладонью, кивнул, радостно улыбаясь, и выскочил в коридор.
— Фуфломет, — презрительно сказал Тертый, когда Степана увели. — А может, и наседка. Слышь, парень, правильно ты ничего не говорил. Не его это дело. И не мое. Здесь каждый сам за себя.
Иван кивнул. Он много слышал о воровских понятиях, но толком не знал, что из рассказов знакомых правда, что вымысел, и предпочитал помалкивать. И этим, видимо, нравился неразговорчивому соседу.
— Если наседку подкладывают, — размеренно сказал Тертый, — значит, дело серьезное. Значит, не колешься.
— Я ничего и не делал.
— Правильно, так и говори. Не верь, не бойся, не проси — так жить надо. Тогда тебя уважать будут.
Иван понурил голову. Уголовник думает: я такой же, как он. Неужели похож? Чем?
— Что шьют?
Иван поднял голову и поглядел на соседа. Тот глянул ему в глаза и улыбнулся:
— Парень, я не спросил, что ты сделал, я спросил: что шьют?
— Меня приняли за другого. Скоро вызовут свидетелей и поймут, что я ни при чем, — Иван не хотел ничего рассказывать. Он не мог говорить об этом, было странно совестно за того подонка в лесу, будто бы он был его другом, и не остановил. Было горько и стыдно, что эти твари ходят по земле, и его, Ивана, принимают за такую тварь...
— Понятно, — кивнул Тертый. — Знаешь, ты чем-то похож на меня, Иван. Я в молодости тоже был такой. Ни черта не боялся! Только смотри: менты не любят, которых их не боятся. И не верь никому, особенно ментам, когда они будут тебе фуфло толкать про чистосердечное признание. Стой на своем: ничего не видел, ничего не знаю, понял?
— Как можно никому не верить? — спросил Иван. Он понимал: с этим человеком спорить бессмысленно. Он живет в своем злобном мирке, и думает, что вся все-ленная такова.
— Можно. Да так и жить легче. Верить можно только мертвым: они не продадут.
Иван задумался. Судя по словам, сокамерник был одинок, но, в отличие от Ивана, у него есть выбор. Он мог изменить жизнь, если бы захотел, ему не мешают черные пернатые твари... А жить, никому не веря — разве это жизнь?
Иван верил! Хотел верить, что хозяина можно найти и вернуть страшный дар. Хотел верить, что будет свободен. Не останься у него хоть капля этой веры, он бы уже не был человеком.
Через час дверь камеры открылась.
— Воронков, выходи! — сказал незнакомый милиционер.
Иван вышел. Куда его ведут? Снова допрос? Иван понимал, что ему не поверят, но лгать не хотел и не собирался.
Войдя в знакомый кабинет, он увидел у стены на стульях двух мужчин. Ивана посадили между ними. Через минуту дверь открылась и вошла девчонка с родителями.
— Присядьте вот тут, — сказал родителям опер. — Иди сюда, Таня, не бойся. Вот здесь сидят трое дядей. Покажи, которого из них ты... видела в лесу. Который на-пал на тебя? Посмотри внимательно и не бойся. Который?
Девочка смотрела на мужчин, и ее удивленный взгляд остановился на Иване.
— Здесь его нет, — сказала она, и Иван вздохнул с облегчением.
— Точно нет? — обескуражено сказал оперуполномоченный. — Ты хорошо его помнишь?
— Хорошо. Здесь его нет, — повторила девочка.
— Ладно, спасибо вам, вы свободны, — сказал он родителям. Они и девочка ушли.
— Вы тоже свободны, — два мужика поднялись и вышли. Иван остался в кабинете. Опер смотрел на него. Внимательно и недружелюбно.
— Ну, верите теперь, что это не я? — спросил Иван.
— Я никогда никому не верю, — ответил опер. — Я верю фактам.
Иван не знал, что сказать. Примерно то же говорил и Тертый...
— Вы свободны, гражданин Воронков. Свои вещи возьмете у дежурного.
Иван молча поднялся. Хотелось, чтобы они извинились. Но вряд ли он дождется. Милиция не извиняется.
— До свидания, — попрощался Иван, и услышал в спину:
— Извините. Здесь одна тварь по лесам ходит. Это третий случай. Остальные дети так легко не отделались. Извините, — еще раз повторил опер.
— Да не за что, — удивленно проговорил Иван. Внезапная мысль заставила остановиться. — Девочка говорила, как он выглядит?
— Да.
— Высокого роста, спутанные волосы, кривой нос, маленькие глаза, — стал перечислять Иван, и опер вытаращился на него, — губы такие, вывернутые. Одет в зеленую куртку, сапоги, черный свитер с горлышком. Так?
— Так! — оживился опер. — Откуда вы знаете?
— Видел во сне, — пожал плечами Иван. — Но вы же в сны не верите!
— В совпадения я тоже не верю, — сказал Горюнов. — Пусть будет сон. Мы фото-робот сделали. Это он?
Перед Иваном легла черно-белая фотография. Немного похож.
— Дайте карандаш, — сказал Иван. Рисовать он не особо умел, но подумал, что сможет. — Шея у него толстая, не такая, как здесь. И скулы не такие, — он немного подправил рисунок. — И еще: на шее рана. А на спине следы от когтей.
— От каких когтей? — оторопел опер.
— Птичьих.
— Девочка говорила, что на мужчину набросился ворон, и заставил его убежать, но я думал: это от страха привиделось.
— Я тоже думал, что это был сон, — сказал Иван.

Хорошая фраза

Прочитал. Жду продолжение. Думаю, того маньяка с помощью Ивана поймают, хорошо бы. А Тертый, наверное еще свою роль сыграет.

Ставлю на то, что про него не будет больше ни слова.

Не-не, Тертый персонаж колоритный, должен еще появиться.

Принято.

Как сказать... Леса в Белоруссии глухие, болота гиблые...

Вот-вот, и птичек подшефных кормить надо

В небе над нами горит звезда.
Некому, кроме нее, нам помочь
В темную, темную, темную
Ночь.
В. Цой

Он мог приказать найти и убить эту тварь, лишь с виду похожую на человека, но больше ни капли крови! Иван помнил, как трудно, чувствуя безграничную власть, оставаться собой, как сила, дремлющая в нем, требует свежей плоти, и как почти невозможно удержать отведавшую крови стаю...
Иван боролся с искушением, понимая: еще немного — и он станет другим. Голос тьмы нашептывал: загубленные птицами получили по заслугам, они должны умереть, а вороны получить пищу. Так было из века в век, и так будет. Их не надо жалеть. Иван не верил, он еще мог понимать соразмерность вины и расплаты. Он жалел своих врагов и знал, что в этом спасение. Иначе он станет властителем воронов, жестоким и беспощадным. Таким, какого они хотят. Еще немного крови, совсем чуть-чуть...
Выйдя из отделения, Иван вспомнил, как после ночи на болотах его отвели в соседнюю деревню к бабке.
— Там ведьма живет, — сказал тогда Андрюха. Та старуха не показалась ему ведьмой, хотя Иван навсегда запомнил ее странный пронизывающий взгляд. И жила та в обычной деревне с остальными колхозниками, а настоящие колдуньи живут в лесу... Да и Димка, помнится, что-то рассказывал, когда Иван перед армией приезжал в Подгородское, да только забылось, что.
Иван захотел сходить туда. Он понимал: бабка давно умерла, но чувствовал необходимость побывать там. А почему нет? Это по дороге на Гать, совсем не-большой крюк. А ведь Димка говорил, что старуха могла творить чудеса. Вот бы она была жива и помогла ему! Хотя, если не помогла тогда...
Ему вспомнился случай, рассказанный мамой. Один из подгородских мужиков зимой отморозил руку. Пришел домой, а рука не гнется и почернела. Поехал в Брест, в областную больницу. Там доктора сказали: время потеряно, ампутировать. Мужик на операцию не согласился, уехал обратно, и в тот же день прибежал к той бабке. Она нагрела таз воды, побросала туда трав, велела погрузить руку и терпеть, покуда сил хватит. Мужик сутки сидел в обнимку с тазом, бабка подливала горячую воду и шептала наговоры. И рука ожила! А мужик тот до сих пор живет и работает. Это Андрюшкин отчим. Вот тебе и сказки!
Иван медленно шагал по шоссе. Страшно идти, зная, что можешь не вернуться. По крайней мере, таким, как сейчас. Эта мысль наполняла сердце страшной тоской и мыслями, что лучше смерть, чем...
Умирать тоже не хотелось, и
Иван упрямо шел, глядя только под ноги. Как называлась та деревня? Иван напряг память, вспоминая, что от Подгородского они поворачивали налево. Значит, иду правильно. За полчаса, час дойду! Наверняка, от деревни можно подъехать на автобусе, но Иван хотел пройтись, подышать и подумать.
Иван шел, закинув за плечо тощую дорожную сумку, провожая глазами проносящиеся автомобили. Он не хотел спешить. Колдун сказал: Иван умер на Вороновой Гати. А боль, и страдания — плата за жизнь. Но все же это жизнь! Какой бы ни была. Ведь живут люди без рук, без ног, слепые... Иван подумал, что отдал бы ногу или руку, только бы избавиться от печати, заплатил бы любую цену! Почти любую...
Впереди показался столб с указателем: "Жабинка" 1,5 км". Стрелка указывала на отходившую от шоссе проселочную дорогу. Кажется, здесь. Иван спустился в ложбину, поднялся на пригорок, пересек заросшее поле и увидел черные крыши. Жабинка. Точно, это здесь! Он чувствовал волнение и, подойдя ближе, рассмотрел всего с десяток дворов, в половине из которых явно никто не жил. Где-то мелькнула голова в цветастом платке, забрехала собака, с опаской уставившись на незнакомца. Какой же был дом? Вон тот, заколоченный? Вспомнить было непросто, ведь он был здесь всего лишь раз. Двенадцать лет назад...
— Здравствуйте! Кого-то ищете? — спросила женщина, выглядывая из-за забора. Иван остановился.
— Да. Я... Здесь бабка жила раньше. Знахарка, — Иван едва не сказал "ведьма", но это прозвучало бы грубо.
— Так она померла давно, — махнула рукой женщина. — А вы родственник? Или лечиться приехали?
— Лечиться? — переспросил Иван. — Нет, я... родственник.
— А-а! Тогда вон к тому дому идите! — Она показала измазанным в земле пальцем. — Там правнучка ее живет. Тоже недавно приехала. Во-он туда!
— Спасибо, — поблагодарил Иван, отправляясь в указанном направлении. Дом на окраине и впрямь показался знакомым, а когда возникли заросли репейника, все так же нагло разросшегося в огороде, признал это место окончательно и замер, вспоминая, как все было...
Вдоль репейника двигалась голова в кепке. Из-за разлапистых соцветий и почти в человеческий рост стеблей Иван не видел, мужчина перед ним или женщина.
— Здравствуйте! — раздался звонкий голос, несомненно принадлежавший молодой особе. — Вам что-нибудь нужно?
— Здравствуйте, — ответил Иван. — Я спросить хочу.
— О чем? — хозяйка не торопилась показываться, а Иван чувствовал, что его тщательно рассматривают. Ее он не видел, а сам как на ладони.
— О вашей бабушке.
Сейчас она скажет, чтобы он уходил... Но "кепка" вышла на заросшую травой дорожку:
— А вы кто?
Перед Иваном стояла стройная девушка в джинсах, подвернутых у щиколоток и в футболке с фотографиями патлатых рок-звезд. Иван подметил маленькую плотную грудь с задорно выпиравшими сосками. Лифчик она не носит, да ей и незачем... Каштановые волосы хозяйки были скручены в дотянувшуюся до пояса косу, а кепка при ближайшем рассмотрении оказалась бейсболкой с вензелем «NY». А еще Иван не мог понять, какого цвета ее глаза. Не то зеленые, не то голубые. И что-то в ней было еще... необычное. Девушка встала по ту сторону старой покосившейся калитки, в двух шагах.
— Когда я был маленьким, ваша бабушка...
Он запнулся, не зная, как продолжить. Ее бабушка ничем не помогла ему. Наверно, не могла помочь. Дар, он же проклятие, был сильней деревенской колдуньи... Но девушка охотно продолжила:
— Помогла вам? Только не бабушка, а прабабушка. Она многим помогала.
— Да, она знахаркой была, — подтвердил Иван, желая поддержать разговор. Вдруг он что-нибудь узнает?
— Не знахаркой, а ведьмой, — поправила девушка без всякого стеснения. — Настоящей ведьмой. Но она всем помогала.
— Да, — кивнул Иван. Он понял, что еще разглядел в ней. Вернее, расслышал. Она странно говорит. Как иностранка, идеально знающая язык, но не избавившаяся от акцента. Похоже разговаривали прибалты в армии.
— А у вас что-то случилось? — спросила она, глядя в глаза. Врать бесполезно — Иван понял это сразу. Да и не хотел он врать перед тем, как...
— Случилось, — сказал он.
— Она не смогла вам помочь? — спросила правнучка. Она угадывала все, о чем он думал.
— Не смогла.
— Мне мама говорила, что был только один случай, когда бабушка не смогла по-мочь.
— Наверно, я и есть тот случай, — сказал Иван. Девушка внимательно посмотрела на него:
— Тогда заходите.
Внутри дома все осталось таким же, Иван даже вздрогнул от нахлынувших воспоминаний. Вот старый сундук у входа, вот лавочка...
— Проходите сюда, — сказала девушка.
Он прошел в комнату. Справа возвышалась обмазанная глиной и покрашенная белой известкой печь, рядом с ней кровать. Более-менее современная, из ДСП, а не железная, на пружинах, как у бабушки.
— Как вас зовут? — спросил Иван. — А то неудобно как-то без имени.
— Ева-Ядвига, — представилась девушка. Иван удивился:
— Два имени?
— Я в Польше выросла, — раскрылась тайна акцента. — А теперь здесь живу.
Заметив изумленный взгляд Ивана, она засмеялась:
— Не здесь, конечно! В Белоруссии. Здесь я только на каникулах. Садитесь за стол, чего стоять?
Иван улыбнулся и сел. Тут хорошо. Впрочем, ему везде было бы хорошо, только б не идти на болота...
— Тогда я вас буду Евой называть, ладно? — спросил он. Она улыбнулась:
— Мне это имя тоже больше нравится. А вас Иван зовут?
— Да, — удивился Иван. — Откуда вы знаете?
— У вас на лице прочитала, — хитро улыбнулась Ева.
Иван усмехнулся.
— Я был здесь лет десять назад, — сказал Иван. — Совсем маленьким. Меня сюда привела бабушка.
Она слушала, прислонясь к стене, взгляд сине-зеленых глаз был добр и внимателен. Но Иван не захотел продолжать. Девушка улыбнулась и подошла. Их разделял старый, потрескавшийся деревянный стол. Такие раньше не мыли, а скоблили ножом. Она присела и положила перед гостем тонкие красивые руки.
— "Кино" нравится? — спросила она, глядя на футболку Ивана. На ней была фотография Цоя, а наискось шла надпись: "Кино".
— Да, — серьезно ответил Иван. — Моя любимая группа.
— Мне тоже нравятся некоторые песни. Только они все печальные. Это плохо.
— Это жизнь, — возразил Иван.
— В жизни не бывает все плохо.
— Бывает, — сказал он. Их взгляды встретились. Она смотрела, и взгляд был теплым, Иван почти ощущал это тепло. "Странно, — подумал он, — мне кажется, что я ее знаю. Но я вижу ее впервые!"
— Расскажете мне вашу историю? — спросила она. — Простите, что я такая любопытная!
Иван неопределенно качнул головой. Зачем? Что это изменит?
— Моя мама — психолог, — пояснила Ева-Ядвига. — Она говорит, что диалог позитивно действует на человека, особенно, если у него есть какие-то проблемы. Я тоже так считаю.
Последняя фраза рассмешила Ивана. Она хотела казаться умной и... ей это удавалось. А Ивану нравились умные и начитанные девушки.
— Не вижу смысла, — сказал он и отчаянно пожалел о вылетевших словах, подумав, что сейчас его попросят уйти.
— Мужчины во всем должны видеть смысл! — с укоризной произнесла она. — Разве трудно что-то сделать просто так. Особенно, если сердце просит?
Все-таки гены старухи-ведьмы не пропали. "Она почти читает мои мысли, — подумал Иван, — вот и имя мое угадала. Загадочная девушка..."
— Вы же хотите рассказать. Я вижу!
Она была права. Ивану хотелось выложить все, как есть, Ева удивительным образом чуяла это, но плакаться незнакомой девушке неловко и унизительно. И стыдно.
— Я приехал просто так. Я знал, что... скорее всего, ваша бабушка умерла. Просто решил зайти и посмотреть. Вспомнить, как все было.
— Вспомнили?
— Вспомнил, — кивнул Иван.
— А теперь представьте, что я — это она, бабушка. Представьте и рассказывайте... Или идите, откуда пришли!
Иван разогнулся. За милым личиком скрывалась и воля и характер. Теперь он понял, что чувствовал в ее словах, движениях и взгляде. Потомок ведьмы. Вот как. Иван сдался.
— Это было двенадцать лет назад. Каждое лето я приезжал сюда к бабушке. У нее был дом в Подгородском...
Ева слушала внимательно, не перебивая и не улыбаясь, чего Иван, наверное, не потерпел бы. Сине-зеленые глаза неотрывно смотрели на него, полные губы подрагивали, словно желая что-то напомнить — и Иван вспоминал подробности, о которых совершенно забыл. Он говорил, и потоки памяти уносили, кружа и ударяя о камни событий. Картины прошлого били наотмашь, былые обиды истончались и линяли, заставляя страдать. Сначала он хотел рассказать бегло, вскользь, зачем посвящать во все эту любопытную девчонку? Но под этим взглядом тонны слов, до времени кипевшие в нем, прорвали плотину мученической гордости. Ивану было радостно оттого, что совесть позволяет ничего не скрывать и говорить без утайки. Значит, ему нечего стыдиться, и он прав, и все делал правильно!
Он говорил, захлебываясь словами, теряя мысль и вспоминая невпопад, и наконец, закончил, как и в начале истории, глядя в глаза Евы.
— Любой назвал бы это бредом, — произнесла девчонка. — Но я вам верю. Потому что знаю эту историю. И вижу, кому можно верить, а кому — нет.
— Ты... вы знаете все это? — изумился Иван.
— Я же говорила: мне мама рассказывала. Конечно, про вашу жизнь я знать не могла, только то, что случилось здесь...
— Так может, вы знаете, почему ваша бабушка не могла помочь мне? — вопрос буквально жег язык Ивана, он в волнении уставился на Еву.
— Если бабушка не могла помочь, она никогда не бралась, — тихо сказала Ева-Ядвига.
— Так почему, почему?!
— Она просто не смогла. В силу разных причин.
— Я не понимаю, — раздраженно сказал Иван. — Александр Евгеньевич сказал, что Дар... очень опасен. Он может поглотить душу. Мне сказали:
придется бороться каждый день, всю жизнь, а я больше не могу! Я устал! Я должен в тюрьме сидеть, ведь я людей убивал!
Иван замолчал. В душе поднималась черная тоскливая хмарь, и он понял, что лучшее для него — пойти и нырнуть головой в болото. Только тогда он найдет покой.
— Ваш Александр Евгеньевич ошибся, — сказала Ева. — Во-первых, это не дар. По крайней мере для вас. Для вас печать воронов — проклятье. И для любого хорошего человека. Для бизнесмена, который вас чуть не убил — это подарок. Хорошо, что вы сопротивлялись! А то, что он умер — не ваша вина. Зло притягивает зло. Рано или поздно он закончил бы так же, но представляете, сколько жизней он мог забрать, если бы получил силу воронов?
Иван молча согласился.
— А во-вторых, — продолжила девушка, серьезно глядя на Ивана, — ваш колдун ничего не смыслит в колдовстве. Дилетант-теоретик. Хотя, в принципе, советовал правильно.
Несмотря на ужасное настроение, Иван не мог не улыбнуться. Как она умыла знатока эзотерических наук. Круто. Но за глаза можно говорить что угодно.
— Бабушка знала, что это проклятье можно снять, — продолжила она.
— Тогда почему ничего не сделала?! — воскликнул Иван.
— Она была очень стара. Ей многое мешало. Очень многое.
Они замолчали. Ева-Ядвига смотрела на Ивана, словно чего-то ожидая. А он чувствовал тоску, черным потоком захлестнувшую сердце.
— Ладно, — сказал он, поднимаясь. — Я все равно опоздал лет на десять. Мне надо идти. Что я тут буду...
— Куда? — спросила Ева. Он не ответил. Ее глаза рассердились, но Ивану поднял сумку, закинул на плечо и остановился перед дверью, стараясь не смотреть на хозяйку:
— Спасибо, что выслушали. До свидания.
— До свидания, — улыбнулась Ева, и Иван понял, что сморозил глупость. Какое, к чертям, до свидания, когда он уйдет навсегда?
— Прощайте!
Стиснув зубы, он сбежал по крыльцу. Хозяйка не попрощалась. Иван вышел за калитку и увидел, что вечереет. Ничего, успею! Здесь недалеко. Он повернул налево, в сторону леса, и зашагал по тропинке мимо серо-желтых скирд. Солнце еще держалось на небе, но голосистые лягушки начинали вечернюю перекличку. "Вперед, — думал Иван, входя в перелесок, — надо успеть до ночи!" Он гнал от себя мысли и пер напролом, решив: пойду через болото, а там будь что будет!
Но болото не появлялось. В ботинки засыпалась хвоя, комары нещадно атаковали со всех сторон, и наступавшая темень грозила поставить крест на походе.
В гостинице Иван смотрел карту области, вывешенную на стене: сразу за Жабинкой начиналось болото! Ну, не сразу, так через километр-другой Иван бы вышел к топи и пошел вдоль нее, пока не добрался до Вороновой Гати. Но болота все не было... Что за чертовщина! Он хозяин здешних мест, хозяин Гати — и потерялся в лесу!? Иван помнил, как после той ночи ему казалось, что лес вокруг — его, он знает каждую веточку и каждую нору, и никогда не заблудится. И вот, пожалуйста!
Раздавшееся из-под ног шипение заставило подпрыгнуть и шарахнуться в сторону. Черт, опасно здесь, змей еще не хватало!
Да ведь у него есть вороны! Можно призвать одного, и тот покажет дорогу. Но звать птиц не хотелось. И странно, что уже давно он не видел ни одной, а ведь здесь их края, их дом. Будто они не хотели, чтобы он дошел до Гати, и скрывались в верхушках деревьев, презрительно и грозно наблюдая за ним.
Внезапно он почуял присутствие. Кто-то за ним наблюдал. Иван задрал го-лову, но вверху никого не было, лишь стремительно темневшее небо быстро заглатывало верхушки сосен. Он обернулся. Никого. Но ощущение нарушенного одиночества оставалось. Иван заметил фигурку, мелькнувшую меж деревьев.
— Эй!
Фигурка исчезла. Иван двинулся следом, ускоряя шаг, пока не сорвался на бег, но человек маячил впереди, не давая приблизиться. Ивану показалось, что это — девушка. Ева! Кто же еще? Что ей нужно?
— Э-эй! Ева? — крикнул он и заметил, что лес поредел, а впереди просвет. Он выскочил на опушку и, ожидая увидеть болото, замер: он вышел к Жабинке! Он ходит по кругу! Вот дерьмо. Идти искать болото сил не оставалось, и Иван побрел к шоссе, обещая, что завтра начнет поход из Подгородского, оттуда точно не заблудится. Потом вспомнил, что в гостиницу возвращаться нельзя — мест там нет... Что ж, заночуем под открытым небом. Все-таки лето, не замерзну, подумал Иван, оглядываясь в поисках подходящего стога или сарая. И увидел Еву, стоявшую у калитки.
Она смотрела так, словно ждала его давно. Будто знала, что он вернется этой дорогой.
— Вам, наверно, негде ночевать? — сказала она, когда Иван поравнялся с калит-кой. — Заночуйте у меня.
— Мне есть где ночевать, — соврал Иван, проходя мимо.
— Врете! — крикнула она вослед.
— Вру! — согласился Иван, упорно шагая прочь.
— Это я вас в лесу запутала! — прозвучало вослед.
Иван остановился. Повернулся и подошел к ней. А ведь он чувствовал, что это она! Но как она смогла? Вновь бабушкины гены?
— Зачем? — спросил он.
— Чтобы вы не делали идиотских поступков!
— Чего? — оторопел Иван. Такой наглости он не ожидал.
— Бабушка знала, что вы придете! — добила она.
— Чего? — как попугай повторил Иван. — То есть как?
— Заходите, я все расскажу, — она распахнула калитку, — я же знаю: вам некуда идти. А болото подождет.

Иван культурный человек, он бы сказал "бабушка" или "старушка", а то бабка - грубовато.


Почему-то это рассмешило меня.


Это сомнительно, есть болезни, которые не выличит никакая ведьма. И наверняка с такими болезнями к ней обращались.


Не так уж и много у Цоя печальных песен.


Не очень хорошо звучит.

Жду продолжение. Про девушку- ведьму - интересно!

В народе их так и называют. Бабка - синоним "знахарка". Но в прямой речи выглядит грубовато, согласен. Но по сути правильно.

А мне нравится.

История закольцовывается... Самое интересное - впереди.

Ну дык, девушка-ведьма появилась, да еще и с "задорными" сосками...

Ставки делать будете?
Первую вы выиграли. Тертый и впрямь проходной персонаж... Т-с-с, только Трэшкину не говорите...

Азартные игры запрещены. Треш-кин, вам щелбан

Черт... Думал, вы поведетесь...

А "задорные соски" будут в деле. У меня, как вы знаете, антураж просто так не пропадает.

Эротические сцены намечаются? (ушла за попкорном)

Эх, проиграл! А девушка-ведьма еще сыграет важную роль, спорю на два щелбана.

Извиняюсь за задержку. Выкладывать не успеваю, у сына сессия, а ноут сломался приходится ему комп отдавать...

Дык это понятно, раз там такая фигура Я вот думаю, что она как раз и подскажет (найдет), как избавиться от проклятья.

И есть чем платить,
Но я не хочу
Победы любой ценой…
В. Цой

— Перед смертью бабушка сказала, что вы придете, — Ева смотрела пристально и спокойно, словно говорила об обыденных вещах. — Она могла видеть будущее.
Иван стоял у дверей, ожидая, что еще скажет хозяйка. Он был персонажем дьявольской игры, где многое предопределено. Возможно, и его жизнь. Мистика сложившейся ситуации будоражила воображение и расщепляла чувства. Сознание плыло и тонуло, цепляясь за осколки реальности.
— Садитесь! — сказала Ева. — В ногах правды нет.
Он бухнулся на лавку.
— Это невероятно! — проговорил Иван. Спокойно сидеть он не мог, и возбужден-но вскочил на гудевшие от усталости ноги. — Ведь два дня назад я даже не собирался приезжать сюда, а теперь ты говоришь, что я должен был прийти! Чертовщина какая-то! Откуда ты взялась, Ева?
— Бабушка сказала, что ты придешь, и ты пришел, — Ева смотрела странно, с какой-то грустной надеждой, словно чего-то от него ждала... Что-то кольнуло Ивана изнутри:
— Ты что, ждала меня здесь?
— Да, — кротко ответила она.
Иван замолчал, слушая, как за окном поют сверчки. Последние события походили на сказку. "А разве не сказка вся моя жизнь? — подумал он. — Разве я не повелитель воронов? И ты еще удивляешься?"
— И сколько ты ждала?
Вопрос повис в воздухе. Иван понял: ответа не будет. И ладно.
Хозяйка прошлась и задернула старые выцветшие занавески. Ее плавные движения завораживали Ивана, наполняя комнату потоками чего-то, чему он не знал названия. Но чувствовал и кожей и сердцем.
— Можно вас на "ты" называть? — повернувшись, попросила она. Иван кивнул. Конечно. Ему никогда не нравились официальные "выканья". Можно и на "ты" говорить вежливо и прилично.
— Тогда слушай. Ни моя мама, ни тетя не хотели быть ведьмами, не хотели перенимать бабушкино умение. Это тоже и дар и проклятие. Только я согласилась. Бабушка учила меня колдовать с тринадцати лет. Тогда я узнала легенду о Вороновой Гати. О воронах и змеях...
— О воронах и змеях? — переспросил Иван.
— Это касается тебя и меня. А ты ее не знаешь? - удивилась она.
— Знаю то, что говорили мальчишки в деревне.
— Это детские сказки. Я расскажу, как было на самом деле.
Ева говорила, и Иван вспоминал. Именно вспоминал, потому что с каждым ее словом в голове оживали картины случившегося сотни лет назад.

В давние, очень давние времена, когда слуги распятого бога еще не добрались до этих мест, жили здесь многочисленные племена кривичей. Жили родами, и каждый род поклонялся своему покровителю.
Род Воронов был славнейшим. Великие воины, удачливые охотники и грозные колдуны считали за честь породниться с ним. Так думал и молодой витязь, присмотрев себе жену из рода Змей. Но девушка любила другого. Ее отец не мог отказать Ворону, и отдал дочь. Но та сделалась холодною, как змея, и не было у витязя радости. И тогда, зная, кто его соперник, Ворон нашел его и убил.
Узнав о гибели любимого, девушка принесла себя в жертву лесным духам, отдала им свою кровь и прокляла Воронов. С той поры ни один мужчина-"ворон" не мог успокоиться после смерти, и души их вселяются в лесных птиц или бродят неприкаянными на болотах. Они мучаются и страдают, и только свежая кровь на время облегчает их боль.
Вороны, племя сильных колдунов, не остались в долгу и прокляли род Змеи. С тех времен ни один мужчина не оставался надолго с женщинами-«змеями».
Это было начало вражды двух родов, переросшей в войну без пощады. Совет кривичей призвал Змей и Воронов прервать кровопролитие, но призывы уже не действовали. И те и другие клялись отомстить и истребить врага под корень, только тогда проклятие исчезнет. Из-за длящейся веками вражды оба рода из-мельчали и обезлюдели, и потомки их рассеялись по свету...

— Значит, я Ворон, а ты Змея? — спросил Иван.
— Да.
— И ты тоже проклята?
— Да.
Иван смотрел на Еву. Он верил ей, потому что видел все своими глазами и глазами воронов. Выходит, они оба в беде.
— И... что нам делать? — он сказал "нам", и девушка не поправила его.
— Когда бабушка умирала, — тихо сказала она, — она рассказала мне еще кое-что. В сорок первом году последний из «воронов» жил на болотах в избушке лесника. Возможно, он и был лесником... А в лесу прятались партизаны. Бабушка хотела убить последнего Ворона и сказала немцам, что там партизаны. Пройти через Гать она не могла и провести немцев тоже. Тогда фашисты разбомбили Гать...
— Она думала, что убьет последнего "ворона", и проклятие исчезнет. Так говори-лось в легенде. Но оно не исчезло. Ни один мужчина не остался с нами. Бабушка прожила всю жизнь одна, тетя... И мама тоже. Бабушка не понимала, почему, она чувствовала, что убила того Ворона! Пока к ней не привели тебя. И тогда она очень испугалась!
— Чего? — спросил Иван, воспользовавшись паузой.
— Разве не понятно? Она поняла, что проклятье сильнее смерти. И будет преследовать нас всегда. Ты знаешь, она ведь хотела убить тебя.
Иван оторопел.
— Она убила бы...
— Ребенка? Может быть. Она хотела счастья своим детям, понимаешь, своему роду, хотела победить проклятье.
— Настоящая ведьма! — зло проговорил Иван.
— Да. Я же говорила, — спокойно сказала Ева-Ядвига, ничуть не обидевшись.
— Подожди. Что-то здесь не то... — Иван задумался, подбирая нужные слова. — Ведь сейчас потомков Воронов и Змей тысячи. Любой из них может продолжить месть! И война будет длиться вечно!
— Ты прав. Они будут воевать до скончанья времен, потому что остановить войну могут лишь те, кто владеет Печатями, — ответила хозяйка. — Печать Ворона может быть у одного человека на земле. И Печать Змея тоже.
Ева дала несколько секунд осмыслить сказанное и, ничуть не стесняясь, приподняла футболку: вокруг маленькой, крепкой груди, рядом с сердцем, протянулся извилистый черный след, напоминающий змейку. Это потрясло Ивана не меньше, чем тогда, когда он увидел печать на своей коже! Ева медленно опустила футболку.
"Чертовщина! Просто чертовщина! А я думал, что меня уже ничто не удивит, — подумал Иван. — Что ж. Правила игры известны. Надо играть."
— Значит, я не мог передать силу постороннему человеку? - спросил он.
— Постороннему не мог. Только своему, из рода Воронов.
Иван вспомнил фамилию Вадима Сергеевича и вздрогнул. Вот почему он едва не лишился власти над стаей! Бизнесмен тоже был Вороном, и имел право на Печать. И птицы радовались такому вождю!
— Сейчас мы владеем печатями. И только мы можем разорвать круг! — проговорила Ева. — Ты хочешь этого?
— Как?! — подавшись вперед, воскликнул Иван. — Ты знаешь, как?
— Знаю, — тихо сказала она.
— Ну?!
Она опустила лицо, не решаясь говорить.
— Говори! — потребовал Иван. — Теперь договаривай до конца!
— Или один из нас уничтожит другого, или... Если проклятье началось с любви неразделенной, то убрать его может только любовь...
— О чем ты говоришь?
— Бабушка сказала: если я полюблю... то избавлю тебя от проклятия воронов. И себя. Но... если полюбишь и ты...
Иван нервно хохотнул. Он ожидал чего угодно, но... Нет, это даже не театр абсурда, это... Психбольница по ней плачет. И по нему, потому что почти поверил. Но горящая лампочка под потолком убеждала, что он еще в этом мире. А сказки про принцесс и поцелуи остаются сказками.
— Послушай! — громко сказал он, вставая с лавки. — Хватит сказки рассказывать! Может, скажешь, что я поцеловать тебя должен, и проклятие исчезнет!?
Он протянул руку к сумке и отшатнулся, увидя на ней свернувшуюся в клубок змею. Тварь подняла голову и зашипела. Иван бросился к двери. Дернул за ручку — дверь не открывалась. Приналег плечом — бесполезно. Дверь стоит, как влитая. Иван помнил, как жалобно скрипели старые петли, когда входил, и в недоумении оглянулся на Еву. Что за дела? Или кто-то подпер дверь снаружи?
— Никуда ты не уйдешь! — сказала она, и Иван оторопел от властного голоса. Девчонка изменилась. Она стояла, и распущенные волосы струились по плечам. Иван застыл. Что делать? Выпрыгнуть в окно? Или звать на помощь? На вампира она не походит, но лицо Евы изменилось, взгляд девушки, прежде простой и открытый, теперь пугал его.
— Я не отпущу тебя, — сказал она.
— И что? — спросил Иван. — И что ты будешь делать?
Все же эта дьявольщина пугала его, как напугала бы любого цивилизованного человека. Но он — не любой. Он и не такое видал! Подумаешь, змея. А у него есть вороны!
Странные голоса зазвучали в его голове. Десятки, а может, и сотни людей говорили и требовали на непонятных ему языках. Иван вертел головой, прислушиваясь к жуткой какофонии. Похоже, Ева почувствовала нечто и уже смотрела по-другому, настороженно и враждебно...
Стекло за занавеской звякнуло. Кто-то постучал в окно. Иван подошел и раздвинул занавески. На заборе под окном пристроились две черные птицы. Они сидели рядком, глядя на Ивана. Ведь он не звал их, просто подумал, а они уже здесь!
Ева встала рядом и смотрела на птиц. Не просто смотрела, а буквально вон-зила взгляд. Иван заметил, как напряглись ее скулы. Что она собралась делать? Он глянул на воронов, чуя их беспокойство. Птицы шевелились, расправляли крылья, но улетать не собирались.
Ева повернулась к нему:
— Заставь их уйти! Пожалуйста.
Только сейчас он ощутил враждебность этого места. Не Ева — сам дом пугал его, целя в спину холодным угрожающим взглядом. Он в западне, на территории Змей! Иван слышал раздававшееся отовсюду шипение... Он посмотрел на Еву, и не мог не поверить ей. Она не хочет его убить, это глупость, морок какой-то...
Иван приказал — но вороны не слушались! Один хрипло каркнул, выражая недовольство, и Иван понял: они пришли его защищать. Но ему не нужна защита! Я — ваш хозяин, и не потерплю ослушания!
Иван прошел к двери, открыл и замер на крыльце: весь забор у дома усеивало черное войско. Сколько их было? Тридцать? Пятьдесят? Сто? Он приказал улетать к чертовой матери — и почувствовал, как воля разбилась о стену отчуждения. Значит, бунт! Что ж, не впервой! Иван не боялся. Не позволял себе бояться. Ведь здесь Ева...
Он спустился с крыльца и подошел к ближайшей птице. Иван не заметил крапиву, и обжег руки.
— Бунтуем? — спросил он ворона. Тот каркнул. В коротком крике Иван услышал вековую злобу, и ненависть, и жажду крови... Иван понял, кого бы они убили с удовольствием. Ее. Еву. Врага. Потомка Змей. Он услышал, как скрипнуло крыльцо, и предостерег:
— Не подходи! Закрой дверь!
Дверь щелкнула. Стало чуть спокойнее. Но где-то рядом тоскливо завыла соседская собака.
— Вон отсюда! — Иван ткнул ворона кулаком, сталкивая с забора. Птица соскочи-ла на траву, но не улетала.
— Я ненавижу вас! - сказал он. В душе все смешалось. Они всегда были рядом, помогали и спасали, а он, неблагодарный, все же ненавидел их!
— Вон отсюда! Оставьте меня! — Иван повернулся в поисках чего-нибудь тяжело-го: палки или топора. — Убью всех!
Один из воронов каркнул, и стая разом вспорхнула вверх, длинной цепью устремившись в сторону леса. Иван проводил их взглядом, поднялся на крыльцо и постучал. Ева открыла.
— Они улетели, — сказал Иван. Ева кивнула. Он заметил, как ей было страшно. Его сердце тоже билось, как сумасшедшее.
Он прошел в комнату. Девушка села, охватив сомкнутыми в замок руками колени.
— Вороны уже не слушаются тебя, — тревожно сказала она. — Они чувствуют.
— Что чувствуют?
— Что мы можем сделать.
Сейчас он почти поверил ей. Никогда вороны не пытались запугать его. Никогда вот так не демонстрировали силу и сплоченность. Зачем они прилетали? Чуют, что власть хозяина может закончиться? Не хотят проигрывать — и мира тоже не хотят. Им нужна война, вечная, кровавая война, чтобы было вдоволь пи-щи... Ивану снова стало страшно, он знал: твари способны убить и без приказа. А Ева — их кровный враг.
— Ты испугалась? — спросил Иван. — Не бойся, пока еще я хозяин Гати.

Прям Ромео и Джульетта.

Это хорошо или плохо?

Пока не знаю. Посмотрим, что дальше будет.

Чего-то, что-то, что - слишком все это в тексте близко и выглядит не очень...

Эх, легенду лучше бы сделать по-подробней, на целую главу.


Бывает клубок змей, а одна змея в клубок не свернется. Спиралькой - свернется.

Жду продолжение.

Согласен. Ошибки молодости.

Вот кстати, спиралькой я себе и представлял. А написал - клубком...

Ну, на главу это уж слишком, но кратенько вышло и суховато. Надо было как-то атмосфернее все это передать... в прямой речи, быть может.

Возможно даже, чтобы Иван всю легенду увидел как эпизоды фильма, чтобы сам незримо присутствовал.

Это надо, чтобы по голове его чем-то вдарили... или напоить отваром из мухоморов, тогда и не такое привидится...

Потом они пили чай, и напряжение последних часов спадало, улетучиваясь горячим парком над чашками.
— Я вспомнила тебя: ты приходил сюда с бабушкой. Помнишь меня? Ты еще колючки рубил.
— Да, было дело, — произнес Иван. Воспоминания о детстве, даже граничащие с мистическим ужасом, все-таки вызывали улыбку:
— Я еще с тобой едва не поругался, а ты мне фокус показывала.
— Да, помню, — сказала Ева. От чая она еще больше похорошела и зарумянилась.
— Ты и сейчас так можешь? — спросил он.
Ева встала и подошла к окну. Взяла горшок с подоконника и поставила на стол. Близилась ночь, лепестки цветка были сжаты. Ева присела и вытянула руки. Глаза ее заблестели, губы задвигались, но Иван, как и тогда, не слышал ни слова. Ева вздохнула и выдохнула на бутон. Руки плавно опустились на стол. Цветок зашевелился и расцвел...
— Твоя сила добрая, — сказал Иван.
— Откуда ты знаешь? — прищурилась Ева.
— Ты лечить можешь, а я только...
— Знаешь, добро делать нетрудно, — сказала Ева. — А ты попробуй не делать зла...
Чай с бубликами был вкусен, но после него Иван расслабился, чувствуя жуткую усталость. Хотелось спать. Ресницы слипались, как намазанные клеем листы бумаги, свет висящей под потолком голой лампочки раздражал.
— Спать хочешь? — спросила, как приказала, Ева.
— Да. Хочу.
— Ложись здесь, на кровати, — сказала хозяйка.
— А где же ты будешь спать? — спросил Иван. На первый взгляд вежливый вопрос вдруг показался ему слишком откровенным. Но Ева не обиделась.
— На печи. Если не возражаешь.
— Не возражаю, — улыбнулся Иван.
В печке потрескивали угольки, этот звук успокаивал Ивана, напоминая о детстве. Он не раздевался, стесняясь Евы, и залез под одеяло тогда, когда девушка забралась на печку и задернула занавеску, отгородившись от гостя.
Иван лежал и думал: что в этом доме не так, как в бабушкином, и не так, как в остальных? Может, слишком мало мебели, из-за чего комната кажется пустой? Взгляд остановился на одном из углов, и осенило: иконы! В деревенских домах в красных углах висят иконы, но здесь их нет. Выходит, и впрямь колдунья. Но образ молодой симпатичной девушки не вязался с обликом старой согбенной ведьмы с жутким и пронзительным взглядом. Двенадцать лет назад он пришел сюда, и всегда думал, что ему хотели помочь. А старуха думала убить его! А Ева? Кто знает: вдруг и она? Змеи и Вороны враги...
Он провалился в сон. И так же внезапно проснулся, ощутив, что Евы в доме нет, и он один. Откуда возникла уверенность, он не мог объяснить, но любопытство тянуло посмотреть, в чем тут дело.
Иван наспех надел штаны, накинул, не застегивая, рубашку и сунул ноги в ботинки, забыв о носках. Подкрался к двери и увидел, что та приоткрыта. Иван вышел на крыльцо и понял, что Ева ушла в лес. Он не видел ее, но, как собака, ощущал запах девушки, оставшийся на влажной примятой траве. За ней! Иван вышел за калитку и побежал по тропке, чуя незаметный глазу след.
Деревья расступались, приглашая в чащу. Темнота окутывала теплым, душным одеялом, глушила звуки, но Иван не боялся. Он знал: Ева здесь.
И нашел ее.
Она выглянула из-за дерева, и он увидел лишь половину светящегося во тьме тела: голову с распущенными волосами, стройную ногу, утопавшую во мху и плоский живот с черным пятном волос. Ева звала и дразнила, не произнося ни слова, двигалась от дерева к дереву, уходя к болотам. Как сомнамбула, Иван двигался за ней, завороженный неожиданным и откровенным зрелищем. Ева сорвала цветок, будоражащим кровь жестом проведя им по груди, темной впадине живота и... скрылась за черным стволом. Иван кинулся следом. Забежал за дерево и увидел: она ждет, сидя на мягком мху. Она протянула цветок. Иван нагнулся. Пьянящий запах цветка огнем опалил сердце. Он склонился над Евой, ее руки обвили шею, притягивая к раскрытым губам...
Иван не знал, что так бывает. Он любил ее голодным зверем, пожирая и подчиняя себе. Все равно, что будет завтра, будет ли он сам завтра — сейчас он хотел пить из этого источника бесконечно и погружаться в него, испытывая сладкие муки. Она обвивала сладкой и грешной змеей, и Иван понял: он раньше не любил, а любит лишь сейчас, когда и стыд и грех сгорают в огне страсти...

Иван проснулся и подскочил на скомканном одеяле. Так это был сон? Не может быть! Он же видел все так ясно! А почему он голый? Одежда, скомканная и грязная, лежит на полу... Где Ева?
Голова закружилась от чувств, Иван отдернул занавески, и утреннее солнце косым пыльным столбом упало на дощатый пол. В ноге кольнуло. Иван посмотрел: хвоинка застряла меж пальцев...
Он встал. Занавесок на печи нет, значит, Ева ушла. Иван влез в джинсы и накинул футболку. Да, день обещал быть на славу! Солнце яростно палило с не-бес, сжигая вчерашние страхи. Теперь они казались преувеличенными и нелепыми, и хотелось жить. Но вороны не исчезли, и Иван знал: ничего не решено и не закончено. Но теперь он не один. Есть Ева, и есть надежда...
Иван открыл дверь и улыбнулся, вспоминая, как пытался выбить ее. Все же Ева настоящая колдунья! Он думал: после ночи на Вороновой Гати и всей жизни его трудно чем-то удивить, он сам удивит кого угодно. Но не Еву.
Мысли о ночи будоражили, а сердце летело вверх, едва он думал о ней. Она очаровала, околдовала. Пусть. Он согласен. Он хочет жить и любить...
Калитка скрипнула. Иван увидел Еву, идущую с ведром воды, и улыбнулся: хорошая примета. Ева оделась, как и вчера, лишь бейсболки не было, а волосы вновь собрались в толстую косу.
— Привет.
Голос куда-то подевался, и вместо ответного слова Иван издал невнятный хрип. Откашлялся.
— Привет, Ева!
Хозяйка остановилась, опустила ведро. Вода плескалась, отбрасывая солнечные искры.
— Как спалось? — спокойно спросила она. Словно ничего и не было. А было ли? Глядя на нее, Иван смешался и уже не был так уверен...
— Хорошо, — выдохнул Иван и едва не сказал "спасибо". Спасибо за что? Приду-рок, подумал он.
Ева улыбнулась светло и радостно, зеленые глаза играли с солнечным светом, и Иван понял, что влюбился. И рискнет всем, лишь бы остаться с ней...
Он почуял дикое желание и, шагнув к ней, схватил за бедра, и приподнял, прижимая к груди. Она заглянула в глаза, впиваясь в его губы. Иван приметил соседку, глазевшую на них через забор. Пусть смотрит...
Иван внес Еву в дом и прижал к стене, ощущая дикий, неистовый зов плоти. Одежда полетела на пол, они упали сверху, содрогаясь от желания.
— Я люблю тебя! — шептал Иван.
— Так! — ответила Ева, прижимаясь к нему...
Тяжело дыша, они лежали на кровати. Иван слушал ее сердце, прижавшись к маленькой теплой груди.
— Почему ты приняла дар? — спросил он. — У меня не было выбора, но у тебя-то был.
— Потому, что любила ее, — рука Евы гладила его спину. — Я знала: если колдунья не передаст силу кому-то, душа ее будет вечно неприкаянной. А я очень любила бабушку...
— А что сказали родители?
— Маме я не сказала.
— А отец?
— Я не знаю отца.
— Извини, — сказал Иван.
— Не за что.
Иван гладил Еву, не в силах оторваться от шелковистой кожи.
— А ты кому передашь силу?
— Не знаю. Тогда я об этом не думала. А разве плохо, если умеешь делать то, чего не умеют другие? Когда знаешь больше?
— Конечно, неплохо, — сказал Иван, ныряя в ее волосы. — Главное, для чего это тебе нужно.
— Да. Спасибо тебе, Иван.
— За что? — удивился он. Ева привстала, встряхнув гривой каштановых волос. "Любовь не стыдится, — подумал Иван, любуясь ее телом. — Настоящая любовь."
— За то, что ты оказался таким... Что пришел. И что остался...
— Ведь я должен был прийти, — напомнил Иван.
— Не все предопределено, — качнула она головой. — Ты мог...
Он ждал продолжения, но Ева подхватила одежду и стала одеваться:
— Давай чаю попьем. Принеси воды.
Он натянул джинсы и босиком вышел на крыльцо. Соседка сделала вид, что копается в огороде. Иван усмехнулся и пошел в туалет. Ему все равно, что они думают... Поплескавшись у рукомойника, Иван притащил воду на кухню, и увидел, что Ева готовит яичницу, щедро посыпая скворчащие на сковородке оранжевые яйца измельченной травой.
— Любовное зелье? — пошутил он. Ева обернулась:
— А оно нужно?
— Нет, — он поцеловал ее. — Не нужно.

Как-то быстро вы их свели.

Вам это не понравилось?
Слыхали фразу: так было суждено? В данном случае волей автора. Ну, если серьезно, то что в этом эдакого? Дело молодое. К тому же родственные души. И проблемы у них схожие. И решение, похоже, одно...
Да, наивно-романтишно я тогда писал. Ну, подачу текста всегда можно исправить. А насчет "свели"... не понимаю, что в этом сверхъестественного? Люди сходятся и в менее логичных ситуациях.

Ничего, я же не спорю. Это просто моя жалоба, как читателя, которому дали конфетку, но её пришлось тут же проглотить, толком не посмаковав

Скорее - зарумянилась, потому и похорошела. Просто от чая вряд ли можно похорошеть.


Как-то не вяжется расслабленное состояние с раздражением.


Темная впадина живота - это пупок что ли? Как-то странно звучит.

Жду продолжение. Лирика, похоже, скоро кончится и начнется кошмар!

Ставлю на то, что еще одна эротическая сцена точно будет

Нет, это уже будет перебор. Достаточно уже всяких темных впадинок живота и обнимашек. Пора переходить к кошмару!

Нет, это пониже.

Вяжется. Вот вы расслаблены, лежите - а вам муха на нос села... Вот и раздражение. Или будильник звенит - а вставать лень, но надо... Вот и раздражение.

Принято. Смотрите, не останьтесь без штанов.

О, да!!!

Чур не вырезать сейчас эротику!

А жизнь — только слово.
Есть лишь любовь, и есть смерть.
Эй, а кто будет петь, если все будут спать?
Смерть стоит того, чтобы жить.
А любовь стоит того, чтобы ждать.
В. Цой

Они вышли рано, чтобы быть на болоте засветло. По лесу шли молча. То ли наговорились ночью, то ли берегли силы для более важных дел, а пустые разговоры изматывают хуже любого пути...
Иван шагал, погруженный в себя, шагал по наитию, зная, что на этот раз придет к цели. Ева вселила надежду, но он понимал: стая сильна и не захочет терять хозяина. Значит, будет нелегко. И с каждым шагом становилось страшнее. Особенно за Еву.
Болото показалось внезапно, открывая глазу серо-зеленые пустоши с холмиками кочек и остовами сгнивших деревьев. Запах гнилой воды забивал ноздри. Иван двинулся вдоль топи. Как назло, набежавшие тучи закрыли солнце, но дождь не собирался, и ветер не беспокоил гладь водяных ям.
Ева молча шла следом, а Иван думал о ней чаще, чем о себе. Какое счастье, что она с ним, что он не один и идет не сдаваться, а побеждать. Все сложилось в его голове. Встреча с Александром Евгеньевичем, странный порыв бросить все и уехать в Белоруссию, где его ждал человек, знающий о его беде и готовый помочь... Все это наполняло Ивана удивительными и противоречивыми мыслями о предопределенности и судьбе.
— Иван, давай отдохнем, — сказала Ева. — Я устала.
Он остановился и снял с плеча сумку. Они взяли немного еды и, похоже, настало время перекусить. Тем более, что они почти у цели.
Иван расположился на раздвоенной у земли березе, Ева набрала сучьев и уселась на них — трава и мох были влажными, как губки.
— О чем думаешь? — спросила она.
— Я думаю о них. Вдруг стая не послушает меня? Я боюсь за тебя, Ева! — признался Иван.
— Не бойся, — сказала она. — Чему быть, того не миновать. Знаешь, я слукавила тогда...
— Когда?
— Я сказала: хорошо, если умеешь колдовать, если знаешь больше, чем простые люди. Это не так. Я поняла это быстро, сразу после того, как бабушка передала мне свой дар. Сначала я радовалась, гордилась, что не такая, как все. А потом поняла, что любой дар — это и проклятье. Не потому, что за него приходится расплачиваться... А потому, что часто не знаешь, чем...
Иван взглянул на нее. Он понимал. Ева протянула бутерброд. Иван покачал головой:
— Не хочу.
— Ты должен. Потом не будет времени.
— Знаешь, Ева, иногда мне кажется: ты что-то не сказала, — Иван взял бутерброд. Он посмотрел на Еву. Она не отворачивалась, но ее глаза подернул туман. Ничего не понять.
— Я не могу рассказать все сейчас, — прошептала Ева. — Поверь мне, Ваня... Пожалуйста. Так надо.
— Кому?
— Мне. И тебе.
— Тогда ладно, — вздохнул Иван, гася огонь раздражения. Он должен держать себя в руках. Должен. Хотя бы этот... последний день.
— Ты любишь меня? — спросила она. Иван поднял глаза. Хватило мига — и взгляд Евы прогнал подступавшую тьму.
— Да, — он вспомнил, как любил Аню, и подумал, что сейчас все не так. Совсем по-другому...
— Тогда все будет хорошо, — сказала Ева. — Если действительно любишь.
"А если нет? — подумал он. — Что значит "действительно любишь"? Кто это определит? Как? Вороны определят, — пришел ответ, и Иван вздрогнул. Да, стая чует его страх, ярость и раздражение. Черные твари питались не одной только плотью, но всем, что разрушает в людях человеческое. Страх и гнев были пищей воронов многие века, и он не должен кормить их...
— Иван! — охнула Ева, указывая ему за спину. Иван оглянулся.
К ним приближался человек. Грибник? Но к Гати за грибами не ходят. И как он подобрался так близко, а они не услышали?
Иван узнал эту кривую ухмылку: подонок, едва не задушивший девочку. Верзила был выше Ивана на полголовы и весил не меньше центнера.
Он шел прямо на них. Уверенно, вразвалочку, словно хозяин.
— Чего тебе надо? — спросил Иван. Он поднялся и заслонил Еву.
— Все! — заявил мужик, осклабясь. Иван покачал головой:
— Уходи отсюда! Уходи, пока не поздно!
— Иван, только не надо... — предупреждающе крикнула Ева. Она все понимала, а бугай понял по-своему.
— Как стра-ашно, — проговорил он, надвигаясь на Ивана. Встретившись с ним взглядом, Иван понял: эту тварь не остановят ни мольбы, ни угрозы. Такие не знают слово "нет".
Мужик с ходу ударил правой, Иван ждал и блокировал, едва не отлетев в сторону. Ну, и силища у него! Но он должен справиться, чтобы не появились они...
— Спокойней! — сказал себе и ему Иван, медленно отступая. Он замер в в стойке, перенеся вес на одну из ног и подняв открытые ладони. Не злиться, сохранять спокойствие, как учил сенсэй... Не противостоять силе, а обратить против нападающего.
— Ладно, давай поговорим, — предложил Иван, протягивая верзиле руку. — Хорошо?
Мужик схватил за ладонь и занес кулак. Напрасно. Иван шагнул навстречу и мигом развернулся, оказавшись плечом к плечу с верзилой. Тот не отпускал ладонь, но Иван не дал ему развернуться и выкрутил кисть, заставив бугая охнуть и прилечь. И отскочил от опрокинутого противника. Вопреки уверениям сенсэя, неплохо проведенный прием не заставил врага отступить. Он не знал о принципах айкидо.
— Я тебя пришью! — сказал мужик, поднимаясь на ноги, и Иван понял, что во второй раз так гладко не получится.
Страх и гнев рвались наружу. Скольких матерей он заставил плакать! Сколько крови на его руках! А я не могу... Не могу!
Верзила бросился на него. Иван не отступил, стараясь удержаться на ногах. Удар кулака вновь прошел мимо, но натиск стокилограммового тела Иван не сдержал и упал навзничь, стукнувшись головой о корень. Перед глазами расплылись круги и цветные шарики. Мужик навалился и схватил за горло. Иван захрипел, отталкивая бандита.
— Отпусти его! — Ева прыгнула, вцепившись ногтями в лицо. Мужик вскрикнул и повалился на бок, но извернулся, схватив Еву за волосы.
— Ах ты, сука! — он пнул ее ногой так, что Ева отлетела и мешком повалилась на мох. — Я тебя порву!
Он шагнул к Ивану и, как на меч, наткнулся на взгляд. Черные глаза пронзали и жгли, будя первобытный ужас перед неведомым. Верзила отшатнулся, понимая, что обречен. Это было так ясно, что он едва не обмочил штаны... Но ведь оружия у парня нет, значит, и бояться нечего! Сейчас придушу, а потом займусь сучкой...
Шорох множества крыльев заставил его замереть. Он вспомнил черную птицу, напавшую на него, когда он хотел позабавиться с девчонкой. Верзила оглянулся: меж покрытых лишайником стволов неслись крылатые тени. Он заорал.
— Ваня, не надо! — крикнула Ева, но он не слышал. Так разве не для того дана ему сила и дар? Кровь пьянила, и черные птицы рвали убегавшего человека. Что-то плеснуло, и булькнули болотные газов. Крик оборвался. Кончено...
Иван с ужасом ждал воронов, но они исчезли. Может, потому, что знали: никуда ему не деться. Он все равно придет к ним. Чтобы остаться навсегда.
— Я не мог сдержаться, Ева! — сказал он, садясь на сырой мох. Душу съедала пустота. Он чувствовал себя брошенным сосудом, из которого вылили содержимое, а на дне, среди заплесневевших остатков, свили гнезда жуткие бесцветные пауки.
— Ничего, Ваня, — Ева подошла, присела рядом. — Ты сделал все, что мог. Не ты убил его. Они.
— Какая разница, они или я! — выкрикнул он. — Мы одно целое! Я их хозяин, я в ответе! — Он рванул за ворот, открывая черный след. — Печать владеет мной!
— Нет! — она схватила Ивана за плечи, вгляделась в лицо. — Печать не имеет власти, пока ты можешь выбирать!
Пальцы Ивана впились в мох, выдирая его из земли. Вот так бы выдрать зло из сердца!
— Чем я лучше него? — спросил он, глядя на ладони в зеленой крови мха.
— Он другой. Он никого не жалел. И никто не помог ему, — тихо сказала Ева. — У тебя есть я. А у меня ты.
Иван не мог возразить, и не стал. Но в сердце паучьими лапками вцепилось сомнение. Он хорошо знал силу воронов. А любовь... Что может любовь?
Они двинулись дальше, стараясь идти посуху. Гать была близко. Иван чувствовал ее тоскливым, тянущим зовом печати, в последние дни мучившим его особенно сильно. Иван чуял запах воды и гнили, разлагающихся тел и душных болотных трав. Над головами не прояснялось, и казалось: грязные серые тучи затягивают не только небо, но и душу обреченной, безотрадной пеленой. Они остано-
вились.
— Вот она, Воронова Гать, — сказала Ева, глядя на путь через болота. Гать давно сгнила, о ней напоминали остовы трухлявых стволов, лежащих там и тут, словно болото противилось дороге, медленно растаскивая бревна в стороны. Да, еще фашисты бомбили гать и лес... Странно, что старожилы Подгородского этого не помнят.
— Дом там, — указал Иван. Он не мог сказать, как чувствует это. Знал и все. Он тут хозяин.
— Идем? — спросила Ева. Иван понял: она в последний раз проверяла его решимость. Он пойдет. Пошел мальчишкой, не струсит и сейчас. Хозяин должен пройти!
— Идем. Только ступай след в след, — предупредил он.
— Хорошо.
Они увидели черную птицу, пролетевшую через болото. Все, как тогда, подумал Иван, провожая глазами ворона. Дурной знак? Пусть. Он не отступит. Пока есть хоть шанс, надо бороться. И даже, если шансов нет. Он поражался двойственному чувству обреченности и одержимости, охватившему его.
— А ты иди обратно. Я сам попробую.
— Я ждала, что ты так скажешь. Спасибо, Ваня. Но ты не справишься один. Я знаю. И я не справлюсь одна.
— Ты боишься, — сказал Иван. Он не отводил взгляд, зная, что, кроме них, здесь нет ничего живого. — Лучше останься.
— Я должна!
Он кивнул и шагнул на полусгнившую гать. Ноги по щиколотки погрузились в мягкий пружинящий мох, и выступившая вода тотчас залилась в ботинки. Не стоять! Иван пошел, наметив первый ориентир — кривую березу метрах в тридцати, торчавшую из топи, как утопающий человек, простерший вверх руки-ветви. Болото хлюпало и подрагивало, словно огромный спящий зверь, но Иван не боялся, шагал уверенно и зло, стараясь лишь обходить лужи, бездонные, как небо, отражавшееся в них. Гнилые бревна расползались под сапогами, обнажая трухлявые, кишащие жуками и белесыми личинками внутренности.
Он оглядывался, но с Евой все было в порядке. Девушка шла аккуратно, след в след. Длинные палки, срезанные на опушке, они держали у груди, как канатоходцы. До сухой кромки оставался десяток метров.
— Иван!
Он обернулся: Ева медленно погружалась в трясину.
— Падай! — крикнул Иван. Ева сообразила поздно и упала, когда болотная жижа добралась до бедер.
— Палку под себя! — сжав зубы, чтобы не закричать, Ева просунула под живот слегу. Оба конца палки погрузились в топь, но выиграли немного времени. Иван протянул палку, Ева ухватилась за нее. Иван потянул, забывая, что давит на почву в два раза сильнее. Ноги по колено погрузились в болото. Не выпуская слегу, Иван плюхнулся на живот.
— Держись! — он тянул изо всех сил, но получалось плохо. Локти вонзились в вонючий мох, ноги намокли, сырость холодной, парализующей волю змеей скользнула по телу. Но он дотянулся до ее пальцев...
Бросив палки, они доползли до ближайшей кочки, отдышались и
оставшиеся метры шли очень осторожно. Уверенность исчезла. Иван не представлял, как еще раз пройдет эту трясину... Мокрые, перепачканные грязью путники распластались на траве и несколько минут лежали молча.
— Мы пришли, — сказал Иван, разглядывая грозящее дождем небо.
— Да, — отозвалась она. — У меня ноги дрожат.
Иван кивнул. Его тоже лихорадило. Колотило от пережитого и предчувствия того, что придется испытать. "Нервы. Просто нервы, — подумал Иван, — это не страх." Теперь, добравшись до цели, он понял, что не справился бы один. И никто бы не справился. Никакой герой. Врут и фильмы и книги. Одиночка всегда слабее.
Иван зажмурился, не веря глазам. Что это? Ведь это уже было? Черный плащ мелькнул меж деревьев, старик сделал жест, зовя за собой. Иван поднялся и пошел.
— Ты куда? — спросила Ева. Иван двигался как сомнамбула. Так нужно. Поддавшись чарам, а может, своей памяти, он найдет этот дом. Он шел — и висел в воз-духе, несомый человеком в черном плаще...
— Иди в дом! — сказал хозяин Гати, и Иван избушку. Она не изменилась. Толстые, покрытые мхом, бревна вросли в землю, домик казался нагромождением упавших после бури стволов, причудливой игрой природы. И наваждение не желало проходить.
— Вот он.
— Где? Я не вижу никакого дома, — сказала Ева. — Здесь бурелом.
— Вот он, — показал Иван пальцем. — Идем.
Ева внимательно осмотрела полянку, потом задрала голову.
— Посмотри вверх! — тревожно сказала она. Иван поднял голову и понял, чем обеспокоена спутница. На окружавших поляну деревьях висели вороньи гнезда. Сотни гнезд. Сейчас они пустовали, но их пустота не успокаивала.
— Здесь плохое место, — озираясь, сказала Ева. — Очень плохое! Здесь лилась кровь. Много крови.
— Ты что-то чувствуешь? — спросил Иван. Он старался выглядеть спокойно, но не знал, насколько это удавалось.
— Смерть... Повсюду смерть, — ответила Ева. — Как на кладбище, только хуже. Здесь неупокоенные. Бабушка говорила: в этом месте умерло много людей.
— Идем в дом, — сказал Иван.

Опечатка.

Может зря снова маньяка приплели? Или эта смерть что-то потом будет значить?

Зло должно быть наказано. И потом, менты же сказали, что давно маньяка ищут, который в лесах обитает. Так что шанс натолкнуться на него был.
Больше вас мучить не буду. Потому что развязка близка.

Лишь подойдя вплотную, Ева смогла увидеть избушку. Древний наговор защищал это место лучше любой маскировки. Тем более, от Змей. Когда-то крепкая дверь из дюймовых досок покосилась на ржавых петлях, за ней Иван видел только мрак. Он дернул за косяк, и петля вырвалась из трухлявой рамы. Он мог проломить дверь одним ударом, но не стал, а отодвинул в сторону, освобождая проход.
Сколько раз он бывал тут! В жутких снах, оставлявших ощущение реальности, в памяти, сжимавшей сердце ощущением обитающего здесь зла.
Прогнивший пол встретил недовольным жалобным скрипом. Иван перешагнул порог, шагнул к стоявшей в углу лежанке, и замер. Свет из крошечного, мутного окошка падал на ворох истлевших шкур. Это было здесь! Сюда хозяин Гати принес беззащитного десятилетнего мальчика, которого спас на болотах. Спас, чтобы забрать его прежнюю жизнь и передать свой черный дар.
Иван в ярости смахнул ветхие покрывала на пол, разодрав одно на части, и тяжело сел на ложе.
— Когда это кончится? — проговорил он, чувствуя, как по щекам катятся слезы. Он ощущал себя ребенком, черные стены колдовского вертепа надвигались и пугали его. Ева присела рядом, обняла:
— Это закончится, Ваня, я знаю. Верь мне.
Иван сжал кулаки, заставляя себя успокоиться. Он устыдился минутной слабости.
— Все хорошо, Иван. Я знаю, что тебе больно... Но ты не тот мальчик, и ты не один. Я с тобой.
— Что мне делать? — спросил Иван. Ему хотелось бежать, чтобы не видеть того, что являлось в кошмарах многие годы.
— Ты не должен бояться. Это место питается страхом, — Ева огляделась и прошлась по каморке, водя вдоль стен руками. У дверей обернулась. — Бабушка говорила: здесь прокляли первого Ворона. Здесь все началось!
В лесу и при плохой погоде темнеет раньше, и Ева велела Ивану принести дров. Далеко ходить не надо — мертвые деревья валялись в избытке, как угрожающие, тревожные символы. Захваченным из дома топориком Иван нарубил охапку веток и втащил внутрь дома. Ева достала большую бронзовую плошку и, наломав веток, сложила туда.
— Почему не зажжешь печку? — спросил Иван. Ева посмотрела так, что он понял: лучше не спрашивать. Ей лучше знать.
— Что мы будем делать? — спросил он. — Ты обещала сказать.
— Искать, — сказал Ева, поджигая ветки. — У нас мало времени, Иван, надо искать.
— Что искать? - удивился он.
— Сердце Ворона, — глядя в огонь, ответила Ева. — То, что владеет тобой. Оно здесь, Иван. Найдем его — снимем проклятье.
Иван огляделся. Вряд ли то, что они ищут, будет спрятано в печке или под кроватью. В стенах нет щелей — бревна пригнаны плотно. Остается пол...
Иван опустился на колени, схватил за половицу и потянул на себя. Гнилое дерево хрустнуло, сломавшись пополам. На обнажившейся земле копошились жирные слизни. Иван достал нож — изогнутый кинжал с наборной рукоятью и вороненым, покрытым арабской вязью, лезвием. Он купил его в Ташкенте на память об армии и взял с собой. Вот и пригодился. Иван вскрывал оставшиеся половицы, Ева, не боясь слизней, хватала и вышвыривала гниль из домика. Ивану пришлось вытащить наружу стол, мешавший развернуться.
Он рыл ножом и руками, Ева относила землю за порог. Углубившись на локоть, Иван остановился: нож звякнул о камень.
— Что там? — мигом повернулась Ева.
— Сейчас посмотрим, — Иван заработал старательней. Из земли показалась верхушка камня, покрытая отталкивающей черной слизью.
— Под ним, — уверенно сказала Ева. Откуда она знает, думал Иван, со всех сторон окапывая камень. Надо спешить: за окном темнело, и с темнотой возвращался страх. Ева зажгла свечи, расставив по периметру комнаты, на полу у печки горел ведьмин бронзовый очаг.
Иван поднялся, с тревогой всматриваясь в окно. Он надеялся успеть до сумерек, и видел, что не успевает. Надо бежать с Гати, иначе... Страх наползал, цепляя душу холодными призрачными пальцами.
— Оно там, мы должны достать его, — Ева казалась спокойной, но Иван видел, каким трудом ей это давалось.
— Мы не можем остаться здесь на ночь! — сказал он. «Проклятье! Мы не можем остаться. Это же их владения! — вздрогнув, подумал Иван. — Но есть ли у нас вы-бор? Бежать уже поздно. Ночь настигнет на болотах. Значит, так суждено...»
— Мы должны остаться, Ваня. Пока не найдем сердце.
— Значит, остаемся! — ответил он. «Будь мужиком, Иван! Посмей хотя бы раз», — говаривал Кир. Что ж, так я и сделаю.
В свете свечей Ева походила на статую. Тени на ее лице пугали Ивана, расплываясь в страшные маски. Глаза девушки вдруг стали золотистыми, зрачок вы-тянулся, как у змеи. Он поднял руку, протирая глаза.
— Это морок, Иван, — сказала Ева, — не бойся. Здесь дурное место. Много крови, много зла. Надо копать! Ночью их сила крепнет! Я помогу тебе, но мне надо кое-что сделать...
Иван схватился за камень, пытаясь вывернуть из земли, но валун стоял намертво, руки скользили по гладким влажным бокам. Склонившись над странными амулетами, Ева что-то шептала. Иван вновь налег на камень. Поначалу земля была рыхлой, затем пошел плотный грунт и глина, с трудом поддававшаяся ножу. Выбившись из сил, Иван схватил топорик и стал рубить. Без толку...
— Возьми, попей.
Иван повернулся: ухмыляясь, хозяин Гати протягивал плошку с отваром.
— Пей, не бойся! — сказал он, скрывая клюв в черной тьме капюшона. Иван ударил по плошке.
— Иван! — Ева схватила его за голову, приближая глаза. — Смотри на меня! Смотри в глаза!
Он мотал головой, но Ева держала крепко. Их глаза встретились — и стало легче. Морок, исходящий от камня, исчез. Иван почувствовал, как Ева что-то вешает на шею.
— Что это?
— Защита, — сказала она. — Выйди наружу, подыши, тебе нужен воздух. Только не уходи далеко.
Иван кивнул, поднялся на ноющие ноги, сделал пару шагов и оказался за порогом. Холодный воздух принес облегчение. Видно, болотные испарения так действуют на него. Постояв и отдышавшись, Иван почуял: что-то не то... Не трещали сверчки, не галдели лягушки, не ухали совы. Тишина. Мертвая тишина. И удар ледяного ветра в лицо, такого холодного, что Иван отшатнулся, и инстинк-тивно поднял глаза: в птичьих гнездах шевелились сгустки мрака...
Иван забежал в хижину и закрыл дверь. Она открывалась наружу — не под-переть. Эх, будь у него гвозди! Ева сидела на полу, шепча и водя вокруг камня руками. Иван замер, прислушиваясь, но не различил ни слова. Похоже, говорит по-польски. А, может, по латыни... Он уставился на тень, упавшую на стену за Евой. Огромная змея, вытянув голову, раскачивалась над камнем...
Иван открыл рот, но ощущение чего-то живого за спиной заставило обернуться — и он застыл. Чернильное, дышащее холодом пятно на стене притягивало взгляд. Ивану казалось: оно живое, стоит протянуть руку — и почувствуешь реальность мрака... Тень разрасталась, разворачивала крылья, раскинулась по стенам, охватывая незваных гостей, и Иван вздрогнул. Мы в ловушке! Мы сами зашли в нее!
Иван помотал головой, закрыл глаза и схватился за оберег. Не верить, ничему не верить! Он приоткрыл глаз и глянул на стену. Никаких крыльев и змей. Хватит, отдохнул! Надо вытащить камень! Немедленно! Бормоча это заклинание, Иван взялся за нож. Валун пошатывался под руками. Оставалось сдвинуть его, но сил не хватало...
Ева подкинула хвороста. Стало светлей.
— Нужен рычаг, — сказал Иван и посмотрел на Еву. Выходить из дома не хоте-лось. Он не хозяин Гати, он предал стаю — и вороны знают это. Знают и ждут его там...
— Пойдем, — согласилась она, но Иван остановил девушку:
— Нет, ты останешься здесь! Если они там... Меня они не тронут, — как можно уверенней сказал он.
Иван открыл дверь, шагнул в чернильный мрак. Если бы не дорожка света, тянувшаяся от порога и твердая земля под ногами — он бы подумал, что мир исчез. Как канатоходец, Иван шагал по светлой полоске, слыша, как в ветвях шуршат крылья. Нашел! Иван поднял сухую толстую ветку, повернулся и побежал, чувствуя, как тьма хватает за ноги. Десять шагов до спасительной двери — и он ввалился внутрь.
Очистив сук от веток топориком, Иван воткнул его под камень и приналег. Дерево выдержало, валун поддавался, но силы одного было недостаточно. Ева без слов встала рядом, худые руки уперлись в рычаг.
— Давай! — Они дружно толкнули валун, но тот лишь качнулся.
— Еще подкопаю, — Иван взял нож. Ева помогала, отгребая землю доской. Он не знал, сколько времени, и скоро ли рассветет. Будь, что будет. Все едино.
Приготовив яму, они сели передохнуть, вытирая об одежду перепачканные глиной ладони. В этот миг в дверь постучали.
Иван вскочил, схватившись за топорик. Дверь открывалась наружу, запоров нет. Хозяину не от кого запираться. Хозяину...
Стук повторился.
— Не открывай! — вскрикнула Ева. Она подожгла пучок травы от плошки, проведя перед дверью несколько дымных знаков.
— Они не войдут, если мы не откроем!
— Надеюсь. Двигаем!
Валун сдвинулся, повалившись в вырытую рядом яму. Под ним белели кости. Дверь затряслась и задергалась, ходила ходуном, чудом не выскакивая из петель, за ней что-то верещало тонким надтреснутым голосом.
— Что теперь делать? — Иван давно так не боялся, но отчаянная решимость Евы придавала сил.
Не отвечая, Ева вытаскивала из ямы кости и бросала в угли на плошке, заполыхавшие так, словно туда плеснули бензина. Жуткие тени заплясали по комнате, окружая Ивана.
— Дурак! — засмеялся кто-то рядом, Иван изумленно огляделся вокруг. — Она хочет убить тебя! Разве ты не видишь? Коварная Змея приворожила тебя, завлекла в ловушку. Сначала она отнимет твою силу, а потом убьет! Убей ее первый!
Иван взглянул на Еву. Неправда! Она все мне рассказала. Она любит меня!
— Помоги, Иван, — повернувшись, сказала девушка.
Иван замер. Как же он не видел! Морок. Это Аня! Никакой Евы здесь нет... Аня предала меня! Зачем она меня сюда затащила?
— Убей ее, пока не поздно! Или впусти нас! — говорил голос. — Открой нам дверь! Открой!
— Иван, не слушай! — сказала Ева, взяв его за руку.
Иван отшатнулся. Аня улыбалась, но на змеиных клыках под губами висели прозрачные капли яда... Предательница!
Дверь тряслась мелкой возбуждающей дрожью:
— Впусти нас, хозяин!
— Ты змея, Аня! — сказал Иван. — Лгунья! Ненавижу!
Он хлестнул ее по лицу и бросился к двери. Тьма билась в экстазе, он чувствовал голод тех, кто стоял за дверью.
— Не открывай!
Запоздалый крик замер в сгустившемся воздухе. Иван рванул дверь и замер. Тьма протянула щупальца внутрь, переползая за порог. Язычки свечей дрожали и гасли. Иван понял: его зовут. Он сделал шаг, но ощутил боль и проснулся, в ужасе глядя на открытую дверь.
Нечто, стоявшее на пороге, шагнуло в дом, и Иван отшатнулся. От гостя несло холодом. Ева встала рядом с горящей веткой в руках.
Боль в обожженной руке отрезвила, и Иван застонал, понимая, что натворил.
Тьма наполняла комнату, сжимаясь вокруг людей. Факел в руке Евы выхватывал из мрака лица полулюдей-полуптиц.
— Ты... видишь воронов? — пятясь, прошептал Иван. — Они пришли за мной!
— Смотри! — Ева схватила его за голову, поворачивая, и он увидел останки скелета с птичьими лапами вместо кистей... Что за существо лежит здесь? Или сотни лет назад кто-то смешал в могиле кости человека и ворона? Иван уже не верил глазам...
Ева выдернула из земли череп, и тьма заметалась, шипя и хлопая крыльями. Костяк полетел в огонь, вспыхнув ровным белым пламенем. Иван схватил позвоночник твари, и тот рассыпался в руках. Где же его сердце?
Огромный камень задрожал, надвигаясь на них. Иван вскочил и уперся в него руками, не давая придавить себя. Тьма была сильней, камень трясся и трепетал, но Иван не сдавался, сдерживая валун изо всех сил. Ева уперла в каменный бок подобранный Иваном сук, но тот гнулся и уходил в землю.
— Отойди! — крикнул Иван. Ева отскочила, успев схватить из костра горящую ветку. Иван отпрыгнул, и камень закатился на место, закрывая остатки костей и костер. На ветке в руке Евы горел последний огонь. Они отступили в угол, мрак сгущался и хохотал, стуча по крыше и стенам.
«Я проиграл, и должен сделать то, что собирался давно, но не хватало духа. Теперь отступать некуда, и так оно легче...»
Ева повисла на плечах, оттаскивая его назад:
— Ты куда?
— Ева! Они зовут... Им нужен я. На мне Печать, я принадлежу стае. Я умер, утонул в болоте, я не живу, а мучаюсь. Так будет лучше...
Две человеческие фигурки прижались друг к другу.
Твари выжидали. Пища в двух шагах, но огонь в руках Змеи слепил. Ничего, мы подождем...
— И станешь клевать меня вместе с ними?
Иван сжал зубы. Что делать? Жить так нельзя — и умереть нельзя.
— Я люблю тебя, Иван! — сказала Ева. — Понимаешь?
— Кто я, чтобы меня любить? — проговорил Иван. — Я прОклятый, убийца, и вожак убийц...
— Ты много лет не давал погубить свою душу, не дай и сейчас!
— Я уже погубил.
— Нет! Это не ты, это они говорят в тебе! Они не знают любви, неспособны любить! А ты...
Ева не договорила. Ворон вскочил на камень и, щелкнув клювом, пытался достать девушку. Колдунья ткнула птицу факелом. Тварь вспыхнула и заверещала. Охваченная огнем, она упала под ноги. Иван придавил каблуком — и острая боль пронзила сердце. Там, где чернела печать. Иван вскрикнул.
— Оно во мне! — проговорил он.
— Ты понял, — прошептала Ева.
— Ты знала! — Иван поглядел на нее. — Тогда зачем мы сжигали кости? Зачем, если можно...
— Так было надо. Мы ослабили их... разорили капище. Осталось только дождаться утра!
Он выхватил нож и, оглядываясь на пляшущие тени, протянул Еве:
— Мы не успеем. Утро ничего не решит. Сердце ворона во мне, значит...
— Нет!
Значит, вороны лгали!
Тьма отпрянула и сгустилась вновь. Он не верил.
— Почему ты любишь меня? За что?
— Любят не за что. Любят вопреки.
Ветка в руке дотлевала, но глаза Евы горели сильнее огня. В них и было спасение. Иван чувствовал, как бьется ее сердце. Она любит его таким, какой он есть, любит, как и надо любить — вопреки всему. Она преодолела Печать, а он...
Последние язычки пламени растаяли во тьме.
— Я люблю тебя, — прошептала Ева.
— Люблю, — сказал Иван, сжимая ее крепче, и повернулся к стае. — Вопреки.
Свет двух сердец выжег глазницы ближайшим тварям, а первый луч восходящего солнца пал на тьму, быстро впитавшуюся в стены.
Они стояли, прижавшись, и смерть не имела власти. В глазах Евы был мир, открытый, прекрасный и живой, зовущий, поднимающий над соснами, летящий выше лесов, к Солнцу... Боль стихала, сменяясь сладким предчувствием того, что не пережито, что придет и будет с ними, пока они есть...
Он знал: Ева видит то же самое.

ЭПИЛОГ

Это лето в Подгородском было жарким. Ленивый ветер еле шевелил тугой горячий воздух, и верхушки далеких многоэтажек дрожали в полуденном мареве.
Я приехал к родственникам. Проходя мимо заброшенных, поросших бурьяном огородов, я засмотрелся на стайку ребятишек, прыгавших с края карьера на песочную горку. Ярко серебрилась река, я морщился от блистающей ряби и думал, что обязательно сегодня искупаюсь. Я люблю эти места, места моего детства.
Набултыхавшись в песке, мальчишки пронеслись мимо, направляясь к речке. Я свернул за ними. Хоть воду потрогаю, подумал я. Ребята с ходу раздевались, бросая на песок шорты и майки, прыгали в воду, вопя и брызгаясь. Я подошел к кромке воды и еле отпрыгнул, когда набежавшая от пролетевшей моторки волна выплеснулась на песок. Не хватало промочить носки... Я с завистью смотрел на детей, не пугавшихся подобных пустяков. Они наплескались и вышли загорать на берег, коричневыми звездами разметавшись на желтом песке. Их было пятеро.
Я вернулся к дороге и прошел мимо них. Ребята о чем-то спорили, и звенящий голос прокричал мне вслед:
— А слабо сходить на Воронову Гать?
Я обернулся. Над рекою в сторону леса спешила черная птица.
Конец.

Эх, проиграла.
Резануло. Все же бултыхаются в воде. Здесь можно заменить на: извозившись, накувыркавшись и тп.

Это все, что вы можете сказать по прочтении?